Supernatural: the new adventures

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Supernatural: the new adventures » [Out of time] » Долгие вёрсты войны, 1939-1946 гг, Андрей Волков, Лаура Хартманн


Долгие вёрсты войны, 1939-1946 гг, Андрей Волков, Лаура Хартманн

Сообщений 1 страница 30 из 31

1

http://s018.radikal.ru/i527/1508/78/8e0a80d5b741.jpg
Дата (ДД.ММ.ГГ) и место действия:
Октябрь 1941 - август 1946, Польша, Германия, СССР
Краткое описание:
Историческая справка:
"К концу сентября 1941 года на западном направлении происходили решающие события. Проведя во второй половине сентября крупную перегруппировку войск, немецкое командование сосредоточило на западном направлении основные усилия, рассчитывая нанесением удара на Москву и разгромом наиболее сильной группировки советских войск, овладением столицей СССР достичь целей осенней кампании и благоприятного для себя исхода войны в целом. Наступательная операция на московском направлении получила условное наименование «Тайфун». Замыслом действий предусматривалось силами группы армий «Центр» нанести удары по трём направлениям, расчленить фронт обороны советских войск, окружить и уничтожить войска Западного и Брянского фронтов в районах Вязьмы и Брянска, не допустив их отхода к Москве. В дальнейшем разгромить обороняющиеся на ближних подступах к городу советские войска и овладеть столицей СССР." (с) Wikipedia
Судьба человека - странная штука. У каждого - своя.

Участники:
Андрей Волков, Лаура Хартманн

Отредактировано Andrew Volkov (2015-08-01 22:35:15)

0

2

Польша, ж/д станция Сокулка, начало октября 1941 года.

Глаза точно жгло огнём, левая рука плохо слушалась, в голове до сих пор звучало эхо чьего-то крика. Волков со стоном повернулся на бок, чувствуя каждый из многочисленных ушибов и мелким порезов. Резкая горелая вонь усилилась, щека ощутила жар и артиллерист отпрянул в сторону, болезненно скривившись. Приплыли. Точнее, приехали.

Ещё совсем недавно Андрей трясся в заколоченном со всех сторон вагоне, куда точно селёдку в бочки набили пленных советских солдат. Раненных было больше, среди них и сам Волков, только-только начавший что-то соображать после контузии. Темнота, духота, прогорклый запах пота, крови, ненависти и боли. Ненависти, пожалуй, было больше. Она ещё не успела выветриться за время пути.
Мерный перестук колёс сливался в одно бесконечное завывание скрежета металла о металл. Андрей до сих пор слышал его где-то на краю сознания.

- За что ты так, девочка? - прохрепел Волков, едва ворочавший сухим распухшим языком.
Всё бы ничего, но глаза...
Рядом что-то громко хрустнуло, осыпалось, запорошив волосы и одежду артиллериста мелкой древесной пылью. Андрей подтянулся на относительно здоровой руке и сел, опершись спиной о стену. По крайней мере, ему казалось, что это стена, чувствовавшаяся неожиданно холодной.
Разноголосый шум в голове стих, уступив место звенящей тишине, сквозь которую прорывалось чьё-то сбившееся дыхание. Волков провёл рукой по лицу, жжение в глазах резко усилилось, словно в голове взорвалась граната, раздробив черепную  коробку на тысячу мелких кровавых осколков. В следующий момент Андрей вновь обнаружил себя на полу. Пришлось подниматься ещё раз.
Фронтсталаг 113 располагался в польском городе Щецин, туда и направлялся вышеозначенный состав военнопленных, в числе которых оказался Андрей Волков, топовычислитель 432 гаубично-артиллеристского полка, входящего в состав 24 армии, к октябрю 1941 года дислоцировавшейся в районе Ельни. 8 октября - был последним днём, который Волков помнил отчётливо. 
И вот теперь он сидел в заблокированной горящими обломками диспетчерской и гадал, каков будет следующий шаг немецкой девчонки, так неудачно отбившейся от его помощи.
Диверсия, подготовленная пленными удалась на славу, только Волков о дальнейшей судьбе своих товарищей ничего не знал. Отстал, замешкался. Эта худая пигалица выскочила в коридор так неожиданно, что он едва в неё не врезался. Помнил, что гаркнул что-то вроде "Беги, дура!", а потом втолкнул её обратно в двери, из которых немка и появилась. Затем грохнул взрыв, разнесший большую часть коридора и смежных с диспетчерской комнат. Михалыч постарался на славу.
Вот только немка не оценила жеста доброй воли.
Лицо опалило жаром, пришлось опять шевелиться, что бы ко всему прочему не получить ожоги второй степени.
"Мордой в костре спать не удобно"
В голову лез какой-то бред.
- Ты там жива? - спросил Андрей по-русски, немецкого он не знал. Парочка расхожих фраз в счёт не шла.
Артиллерист не знал, понимает ли она его, но чувствовал чужое присутствие, другую жизнь, другую сущность. Девчонка была человеком. А ещё у неё был офицерский кинжал, какого-то фрица рангом повыше, для пущего форса покрытый серебряной пылью.

Уточнение

В будущем возможны мелкие правки, не затрагивающие сюжет.

Отредактировано Andrew Volkov (2015-08-02 22:22:05)

+3

3

- Чёрт… - простонала Лаура Хартманн, на четвереньках выбираясь из-под обломков добротного деревянного стеллажа и вытряхивая из светлых, аккуратно уложенных утром, а теперь безобразно растрёпанных волос деревянные обломки и цементную пыль.
Более скверных ругательств она не использовала, а если приходилось слышать, делала вид, что бранное слово не вызывает у неё никаких неприличных ассоциаций. Даже в мыслях не возникло более крепкого выражения после того, как она оглядела разрушенную взрывом диспетчерскую.
Кажется, она потеряла сознание, когда на неё рухнул стеллаж. Или когда… тот ужасный парень, что он здесь делал? Не полагалось пленному болтаться здесь без охраны…
Лу нашарила дедовский кинжал, которым отмахнулась от бросившегося на неё русского, аккуратно убрала в ножны. А ведь парень только что спас ей жизнь. Не толкни он её обратно в диспетчерскую, лежать ей сейчас под другими обломками, может, не отделалась бы растрёпанной причёской, шишкой и мелкими царапинами.
- Чёрт, - повторила Лу, поднимаясь на ноги и отряхивая форму.
Вокруг было тихо, будто всё здание вымерло. Только пламя потрескивало. Стоп! Пламя! Пожар! Где-то рядом, наверное, за стеной. И запах гари. И дверь завалена обломками. Вот уж действительно, чёрт!
Лаура не сразу поняла смысл вопроса. Русский она учила уже на войне, кое-какие фразы, которые используются в основном на допросах, знала, да и только. Парень сидел, привалившись к стене, обсыпанный обломками того же стеллажа и обсыпавшейся облицовкой стены. Весь в крови и синяках, смотреть жутко, а подходить и браться за пропитанную кровью и потом одежду и вовсе было немыслимо.
Сначала Лаура решила не отвечать. Попыталась разобрать завал у выхода самостоятельно и убраться подальше, пока русский не очухался окончательно, но поняла: одна не справится. Запах гари усилился, потрескивание пламени стало громче. Или это со страху показалось?
- Помоги! – приказала Лаура по-русски.
Подходить и поднимать не спешила. Страшновато было находиться с ним в одной комнате. Но погибнуть в огне и дыму – ещё страшнее.

Отредактировано Laura Hartmann (2015-08-14 13:45:55)

+3

4

Волков хрипло закашлялся, по другому этот смех назвать было нельзя. Мелкое крошево облетевшей на пол штукатурки царапало левую ладонь. Артиллерист скривился, поднёс кисть левой руки к глазам и замер. Он абсолютно ничего не увидел. Чернота. Непроглядная и жуткая, давящая на глаза, точно плотная повязка. Даже алых всполохов боли не было, они покинули Андрея в тот злополучный момент, когда его отшвырнуло к стене.
"Ядрёна вошь..."
Артиллерист не смог произнести этого вслух, только выплюнул нечто нечленораздельное.
- Хватит, напомогался, - проворчал он, принимая более правильное сидячее положение. Ноздри раздражал запах горелого дерева, пороха и ещё какой-то химической дряни. Нет, не краска, не то пропитка для ремней, не то разлитый в горящем помещении одеколон. Мерзко и неестественно, как и всё происходящее вокруг. Впрочем, с чего он это взял? На войне, как на войне...
- Твоя очередь.
Он зажмурился, сжав зубы от вновь нахлынувшей боли. Она сжирала голову, сжимала виски стальными раскалёнными до бела тисками, не отпуская сгустилась в районе переносицы.
Раньше с Андреем такого не случалось. Он лежал в полевом госпитале с перебитой бедренной костью, выл в заливаемом дождём окопе, зажимая страшную рану в боку, полз в сторону своих, припадая к изрытой снарядами прогорклой горелой земле, придерживая болтавшуюся вывихнутую левую руку. Но Волков всегда видел то, что происходило вокруг, ни на минуту не терял сознания, чувствовал и понимал окружающий его мир. А что теперь?
Резко дёрнувшись, точно от пощёчины, Андрей повёл головой, принюхиваясь. Дыма стало больше, жар усилился. Нет, раны тут были совсем не при чём. Если не поторопиться, они оба тут задохнутся от чадящей из щелей горелой вони. Или изжарятся в импровизированной печи. Ха! Какой каламбур для немецкой стенографистки. Почему он решил, что девочка именно стенографистка? Запах чернил для печатной машинки. Лёгкий, едва уловимый. Когда артиллерист толкнул немку в диспетчерскую, он почувствовал этот эфемерный запах.
На этот раз Андрей не засмеялся. Газовые камеры и печи были излюбленными методами народа этой девочки. Очистка населения от "недочеловеков" шла полным ходом.  С чисто немецкой прагматичностью фашисты методично налаживали производство смерти. Добро пожаловать на тот свет, следующая остановка общая яма в земле и забвение.
Волков не шелохнулся. Мысли ползали по пространству черепной коробки, точно сонные мухи. Без чужой помощи он встать не сможет, даже если очень этого захочет. А он не был настроен на подвиги, даже сейчас, когда стена, на которую он опирался, становилась всё теплее.

+2

5

Лу вздрогнула, услышав хриплый голос. За кашлем не поняла, что сказал русский. Отчего-то от этого хрипа стало страшнее, чем от потрескивания пламени и запаха гари. Этот человек – враг. Ему здесь ничего хорошего не светит. Так с какой стати он будет помогать? Может, он эту диверсию и устроил.
Предположение никак не вязалось с тем, как русский втолкнул её в диспетчерскую, спасая от ещё больших разрушений.
Спасая ли? Может, за спасение Лаура приняла случайное совпадение. Она просто выбежала навстречу, а он столкнул её с дороги, только и всего. А она, дура, приняла за спасение. Жди от русского нормального человеческого отношения!
Лаура Хартманн разозлилась и с остервенением начала разбирать завал. От злости стало только хуже. Нет, одной ей не справиться. Захотелось врезать этому русскому – виновнику её вероятной смерти. Но прикасаться к нему, да просто подходить подходить ближе, даже для того, чтобы ударить… нет, нет и нет!
- Это твоих рук дело, да?! – спросила она по-немецки, чувствуя, как голос готов сорваться на визг. – Свинья! Я не хочу умереть с тобой здесь!
Она с силой забарабанила по доскам, завалившим дверь.
- Помогите! Кто-нибудь меня слышит?! На помощь!!!
В ответ только продолжало потрескивать пламя. Дыма становилось всё больше. Лу глубоко вдохнула перед очередной порцией крика и закашлялась, не удержалась на ногах, села на пол, уже совершенно не заботясь о том, как она выглядит и в каком состоянии форма и причёска, и зарыдала от страха и отчаяния. Кричать больше не было сил. Разбирать завал – бесполезно. Но и умирать отчаянно не хотелось, тем более такой страшной смертью, рядом с этим грязным русским…
Лу украдкой посмотрела на него. Парень смотрел перед собой и будто ничего не видел. Или ему  было уже все равно. Настоящий диверсант. Ничего хорошего от такого ждать не приходилось.
- Вставай, - потребовала она сквозь слёзы по-русски. – Помоги открыть дверь! Мы сгорим! Ты тоже сгоришь, разве ты хочешь такую смерть?
Лу вспомнила, как вели себя некоторые русские на допросах и внезапно с ужасом поняла: этот русских такой же, как те, которые не боялись смерти. Такого нельзя ни подкупить, ни запугать, такой умрёт, не сойдя с места и даже не поморщится. Страшный человек.
Лу пересилила себя и подошла ближе. Борясь с отвращением, схватила его за руку, дёрнула на себя.
- Вставай! Дверь! Выход! – проорала сквозь кашель и слёзы, всё-таки сорвавшись на визг. – Проси что хочешь, только помоги!

+2

6

6 июня 1920 года, река Ведьма, окрестности Ляховичей, Белоруссия.

- Андрюшка-а-а! - полная женщина в широком коричневом платье обмахивалась платком, вышла на крыльцо одноэтажного деревенского дома, тёмные волосы, собранные в пучок на затылке, растрепались на лёгком ветру, - Андрюшка-а-а!
Лето наступило как-то неожиданно, принеся с собой нестерпимую жару, орды комаров и то забытое чувство счастья, которое доступно только детям.
Андрей резко вскинул голову, звук материнского голоса, почти сошедший на нет, он узнает из тысячи. Мальчик поднялся на ноги, отошёл от кромки воды и оглянулся в сторону пыльной дороги.  По ней как раз катила скрипучая расхлябанная телега, груженая сеном и крепкого вида мужичком средних лет. Пегая лошадь упрямо тянула свою ношу, поднимаясь по склону холма.
Река плескалась у ног мальчика, недавно разменявшего седьмой год, обдавая спину прохладой ещё не успевшего зажариться на полуденном солнце ветра.
- Ты чо? - чернявый щуплый Савка  вскочил за другом и размашисто вытер нос ладонью.
- Мамка  кличет, - Андрей вздохнул, - Видать, пособить надо.
- Я ничого не слышал, - пожал плечами Савка, - Эй, глядзи! - он похлопал Андрея по плечу, привлекая внимание, - Сено жгут.
- Зачем?
Мальчишки посмотрели на противоположный берег, туда, откуда в небо поднимался скошенный столб серого дыма.
- Какие-то сигналы ихние, - Савка заговорщицки подмигнул, - Поплыли?
- Мамка заругает, - неуверенно протянул Андрей, опять оглянулся на дорогу. Пыль, оставленная телегой, уже улеглась, макушка мужичка успела скрыться за вершиной небольшого холма.
- Трус ты, Андрейка, - махнул на него рукой Савка, - Значит, без тебя пагляджу.
И мальчишка без разбега бросился в воду, взметнув во все стороны кучу брызг.
- Стой! Савка! - Андрей закусил губу. Опять получать по шее не хотелось, с другой стороны - материн окрик он мог и не услышать. Почудилось. Савкина чернявая макушка, тем временем, уже ловила отблески солнца где-то на середине реки. Плавал друг Андрея отменно, гораздо лучше его самого.
- Савка, стой! - повторил мальчик и бросился следом, взбаламутив начавшую успокаиваться воду. Искупаться жарким летним днём было особенно приятно, об одежде можно не переживать - на теле высохнет. Впервой, что ли?
Дымный столб разросся в размерах, пойманный порывом ветра отклонился в сторону ещё сильнее. Волков, зажмурившись, поплыл строго вперёд, отплёвываясь от речной воды, норовившей залить глаза и уши. Запах гари становился всё более ощутимым. Нет, на противоположном берегу жгли совсем не сено. Что-то другое. Андрей на миг открыл глаза и увидел, как его друг уже выбрался на берег и весело машет рукой барахтавшемуся на середине пути Волкову.
- Какой ты медленный! Как улитка!
- Сам ты... - вместо ответа, Андрей хлебнул приличный глоток воды и замолчал, активнее заработав конечностями.

***
Польша, ж/д станция Сокулка, начало октября 1941 года.

- Как улитка, - повторил Волков, смаргивая черноту. У него опять ничего не получилось, но попытаться стоило. Немка закричала, толкнула его раз, другой. Мешая русские слова с немецкими, вновь попросила о помощи, на этот раз чуть более вежливо. Да только что с того?
Артиллерист серьёзно задумался над тем положением, в которое угодил. Зачем сопротивляться? Зачем куда-то ползти, бежать, вообще двигаться? Не проще ли остаться сидеть у стены, дождаться, когда угарный газ заполнит помещение до потолка и тихо отойти в мир иной, наслаждаясь треском пламени и грохотом рушащихся перекрытий?
- Во дурак, - прокомментировал Андрей собственные мысли, - Дурак из дураков.
Нет, Волков не был смертником. А потому он всё-таки пошевелился.
Но встать так и не успел. Левый бок отозвался острой болью, голова закружилась и в этот самый момент раздался новый голос. Точнее, сначала кашель, а потом цветистое польское ругательство. В дальнем конце комнаты в стороны разъехалось две половины развороченного шкафа, папки с документами исторгли на свет всклокоченного рыжего парня лет двадцати в изгвазданной потрёпанной униформе уборщика. Парень вновь выругался и огляделся по сторонам, ошалело вращая глазами.
- Разверни мою кобылу... -  схватившись за затылок, незнакомец выбрался из завала и пошатываясь встал в полный рост, и надо сказать, рост этот был не маленький. Общее впечатление портила лишь субтильность телосложения, из-за коей одежда болталась на своём обладателе, точно на вешалке, а лохматая рыжая шевелюра придавала сходства с пустынной колючкой.
- Ты! - поляк пытался сфокусировать взгляд.
Волков подобрался, готовый отразить новую напасть. С польским Андрей был знаком лучше, чем с немецким. Всё дело в том, что в его батарею ещё до начала Вяземских событий затесался коновод - поляк по происхождению. Фамилия парня, как и большинство недавних событий, вылетела у Волкова из головы, а вот шуточные уроки польского, полученные во время привалов, остались.
Да и с детства ещё что-то брезжило в мозгу, недаром его родные места постоянно дёргали из рук в руки. Поляки хозяйничали под Брестом вплоть до сентября 1939 года. Длинная вышла история.
- Нацистская шлюха!
Волков опешил. Он не видел парня, но слышал его неверные шаги, приближавшиеся с противоположной стороны заваленной обломками и мусором двери.
- Я всегда знал, что так будет, - поляк закашлялся и в этот момент Андрей резким движением вытянул ранее подобранную под себя ногу. Подножка удалась на славу, незнакомец растянулся на полу, так и не дойдя до своей цели.
- Тихо ты! - в эту короткую фразу артиллерист вложил все силы, потом  сразу же умолк, как бы подавая пример окружающим.  Положение оказавшихся в огненной ловушке людей за прошедшее время не изменилось, увеличилось лишь их количество.
- Что? - незнакомец зашевелился на полу, принялся подниматься на ноги и во все глаза уставился на Волкова, точно только что его увидел.
- Дурак! Её надо убить!
Андрей не видел лихорадочно блестевших глаз собеседника, но чувствовал исходившую от него жаркую волну эмоций. Ненависть, страх, отчаяние, толика решимости - весь этот невообразимый коктейль бежал по венам человека, и превращал его  сознание в чёрную дыру, состоящую лишь из одной мысли - уничтожить.
Вместо ответа артиллерист закашлялся, наконец справился с собой, заговорил:
- Убить? За что?
Хороший вопрос. Андрей с удивлением обнаружил, что несмотря ни на что не испытывает к немецкой девочке ненависти. Он жалеет стенографистку, угодившую в эту западню вместе с врагом, которого та боится и ненавидит. Глупо, правда?
Поляк нервно дёрнул головой, резко повернул лицо к немке, его взгляд на миг поплыл, как у контуженного.
- Они убивают и мучают всех. Чем мы хуже?
Вместо ответа Волков слепо ухватил парня за пыльный рукав куртки, чувствуя нервную дрожь чужого тела. Парень попытался вырваться, но лишь неуклюже завалился на бок.
- Остановись, - сказал артиллерист тихо по-польски, покачал головой, прибавляя веса своему вердикту, - Это неправильно.
Андрей обратил на немку слепой взгляд. Он чувствовал, где она находится. Внезапно, вездесущий тонкий запах чернил вернулся.

Отредактировано Andrew Volkov (2015-08-25 20:13:46)

+1

7

Лу в ужасе и омерзении отпрянула к стене. Рука метнулась было к дедовскому кинжалу и остановились на полпути. Мужик сильнее и в обращении с оружием опытнее. Отберёт. И в неё же всадит.
- Свинья! - голос прозвучал гневно, но не так твёрдо, как хотелось бы. - Грязная свинья, не смей ко мне подходить! - на последнем слоге она закашлялась, вдохнув очередную порцию едкого дыма.
Лу приготовилась дать отпор, ударить по самому больному мужскому месту. А потом бежать! Куда? Ну откуда-то же этот пришёл...
Дальше произошло то, чего Лаура никак не ожидала. Русский заступился за неё. Почему? Зачем, чёрт его возьми, ему это нужно? Тут, определённо, был какой-то хитрый план. Но Лу не смогла определить, в чём подвох.
- Спасибо, - сказала она парню по-русски.
Самой было страшно слышать эти слова. Наверное, просто женская гордость. Будто они в парке, к ней пристал хулиган, а случайный прохожий его остановил. Так буднично и так... неправдоподобно! Парки, скверы, тихие беседки, увитые вьюном... танцплощадки под открытым небом...  остались далеко в довоенном прошлом, почти в детстве. Существует ли это всё где-то сейчас, за пределами горящих стен?..
- Помогите, - попросила Лу сначала по-немецки, потом по-русски. Польского она не знала, не считая нескольких слов. - Дверь. Завал. Выход!

+1

8

Жжение в боку усилилось, на миг заслонив собой сознание. Артиллерист скривился, но не издали ни звука. Не было сил.
"Худо."
Перед глазами медленно и вальяжно проплыло размытое светлое пятно вытянутой формы. Оно осторожно коснулось границы обзора и поплыло обратно, подобно гигантскому маятнику. Андрей зажмурился и пятно исчезло.
- Вставай, - поляк выдернул Волкова из дурманного состояния.
Верно. Спать нельзя ни в коем случае.
Артиллерист завозился на месте. Немка поблагодарила за что-то, скорее всего Андрей знал, за что, просто забыл. Чёртова рана в боку горела так, точно в неё ткнули раскалённой кочергой. Волков скосил глаза вниз, но ничего не увидел, кроме противного белёсого пятна. Что это такое? Пришлось опять зажмуриться, что бы прогнать наваждение. Спасительная темнота немного порадовала. До тех пор, пока вновь не раздался голос немки.
- Почему ты меня не слушаешь? - вступил сразу же после девочки поляк, -  Я-то прекрасно знаю, что нас ждёт. Я-то в курсе. Ты тоже. Так почему?
- Как тебя звать? - вместо ответа спросил Андрей.
Поляк опешил, пару раз моргнул и как-то неуверенно проговорил:
- Кшиштоф, - помолчал и добавил, - Пшебижинский.
Сглотнул и бросил в сторону немки хищный взгляд. Волков этого не видел, занятый попытками сесть повыше. Впрочем, он не увидел бы этого, даже глядя на поляка в упор.
- Не врёшь? - уточнил артиллерист, но тут же махнул рукой, - Андрей.
- Эту я знаю, - буркнул Кшиштоф, помогая Волкову в его попытке встать на ноги, -  Видел пару раз. С офицерьём приехала, - в последние слова, судя по интонации, он вложил какой-то особенно мерзкий смысл, но Андрей его не уловил.
- Готово, товарищ, - Кшиштоф улыбнулся, глядя на дело рук своих, а именно приставленного к стене Андрея Волкова, выглядящего так, точно вот-вот повалится лицом вниз. Боль усилилась и внезапно отступила. Андрей почувствовал странную лёгкость, точно после применения лекарств. Вот только никто его не лечил, скорее наоборот - всё больше калечили.
- Где дверь? - уточнил артиллерист, глядя на немку, - Надо ей помочь, а то все вместе задохнёмся.
Кшиштоф скривился, мотнул головой, но сделал шаг в сторону двери. Андрей помедлил и сделал то же самое, ориентируясь на звуки чужих перемещений.

+3

9

Страх накрыл Лауру с головой. Она боялась пожара, смерти, боли и этих двоих. Впервые за всю войну. Она работала в штабе. Смерть была только словом. Мало что значащей строчкой в отчётах и протоколах. И вот сейчас смерть здесь, рядом. Пышет жаром  из-за стены. Обдаёт смрадом нечищенных зубов и немытых тел. Смерть неизбежно настигнет этих двоих. Даже если им удастся сбежать, долго не пробегают, кто-нибудь обязательно убьёт. Вот только при чём здесь Лу? Маленькая, скромная Лу, всего-то мечтавшая быть такой же прекрасной, как её старшая сестра. Чтобы мужчины оборачивались, глядя ей вслед. Чтобы коллеги восхищались её достижениями. Чтобы к её речам, звучащим с трибун громко и чисто, прислушивались не только сверстники, но старики и дети. Впрочем, нет. Последнее, пожалуй, оставим Эмме. Лу никогда с ней не сравнится в искусстве публичных выступлений. Лу достаточно стоять рядом и слушать аплодисменты, адресованные сестре. Чувствовать и себя причастной к её успеху. Вот только где сейчас Эмма? Вряд ли задыхается в задымлённой диспетчерский в компании двух немытых военнопленных, по какой-то нелепой случайности оказавшихся без конвоя. Умирать в таком обществе было особенно обидно.
Лу не могла вспомнить встречу с поляком. Впрочем, по сторонам она особенно не смотрела. Её дело маленькое – старательно писать протокол. А кто уж там на допросе – какая разница? Это должно начальство знать. А ей достаточно без ошибок зафиксировать имя и фамилию. Поэтому никаких воспоминаний о встречах, на которых Кшиштоф её запомнил, Лу понятия не имела.
- Дверь… здесь… - Лаура указала на завал, который безуспешно пыталась разобрать.
В голосе русского не чувствовалось враждебности. Только бесконечная усталость. И боль. И вместе с тем – какая-то отчаянная воля к жизни. Голос русского успокаивал. Как будто даже обещал защиту от грязных посягательств невежественного поляка. Поэтому с русским Лу решила не спорить. До тех пор, пока они не выберутся из отсюда.
Поляк смерил Лауру презрительным, и в то же время похотливым взглядом, от которого девушку передёрнуло. Не хотелось бы оказаться с ним здесь наедине! Лу отступила к стене и вздрогнула, попав в зону слишком горячего воздуха. 
- Дверь, - повторила она, указывая на завал.
Кажется, поляк наконец понял, чего от него хотят. Повернулся к двери. Сказал что-то по-польски, наверное, ругательное или просто гнусное, подходящее к тому взгляду, которым он на неё смотрел мгновением раньше. И начал растаскивать доски.
Лу стояла, боясь пошевелиться, пока поляк не окликнул её незнакомо и требовательно. В других обстоятельствах она оскорбилась бы таким обращением. Но сейчас поняла: мужчина требовал от неё то же самое, что и она чуть раньше – от них. Помощи. Требовал, как умел.
Лу молча присоединилась к работе. Толка от неё, на её взгляд, было мало, но хоть какое-то действие, приближающее свободу.
Через пару минут доступ к двери был расчищен настолько, чтобы можно было попытаться её открыть. Однако, дверь не открылась. Что-то где-то заклинило.
Лаура, осознав, что все усилия были тщетны, готова было уже удариться в слёзы. Но поляк, отчаянно, судя по интонациям, ругаясь, с разбега врезался в дверь, вышибая её плечом. Та с треском вылетела в коридор, Кшиштоф по инерции вылетел за ней.
Лу едва не взвизгнула от радости. Путь свободен! Получилось!

+1

10

Треск выбитой двери смешался с польской бранью и немецкими возгласами. В лицо пахнуло волной пробившегося внутрь помещения воздуха. Пусть несвежего, но хотя бы не столь пропитанного горелой вонью плавящихся телефонных аппаратов.
Андрей отделился от стены, к которой прислонился во время разбора завала. Вдохнул полной грудью, закашлялся, точно школьник, впервые попробовавший папиросу. Гадко. Тяжело. Но дышать можно. Он шагнул вперёд, ухватился за угловатое плечо Кшиштофа, повёл головой в сторону, по-звериному прислушиваясь к обстановке. Они были не одни. Они - трое живых во взорванном здании. Коридор был блокирован с обеих сторон. Казалось, что из одной ловушки люди попали в другую. Как крысы в лабиринте, выстроенном только для них. Волков не видел лица немецкой девочки, но живо его себе представлял. Конечно же блондинка, некогда жёсткий взгляд смазан паникой, тонкие запястья, резкость линий фигуры, затянутой в форму. Невысокие демократичные каблуки. Одежда припорошена пеплом, на щеке росчерк сажи. Артиллерист сжал плечо поляка, чувствуя грубость ткани. Станционный смотритель? Или же кто-то из рабочих? Он не помнил Пшебижинского среди пленных, однако это ещё ничего не значило. Поляк дёрнулся было в сторону правого рукава коридора, ранее ведшего в сторону лестницы, но натолкнулся на завал. Опять выругался. Этот парень любил и умел сквернословить.
- Курвины дети, - прошипел поляк напоследок, непонятно к кому обращаясь. Возможно даже к своим спутникам, однако Андрей сомневался в верности этого вывода.
- Не отходи от нас, - попросил артиллерист немку, надеясь, что она его поймёт. Разделяться было бы не верным решением. Завалы грозили в любой момент прийти  в движение.
Прямо перед Волковым темнела в стене следующая дверь. Куда она вела, артиллерист не знал. Грубо говоря, он вообще не видел прохода перед собственным носом, только шныряли из угла в угол мерзкие цветные пятна без формы и размера. Андрей никак не мог от них избавиться.

***
6 июня 1920 года, река Ведьма, окрестности Ляховичей, Белоруссия.

Мальчишки споро взобрались на противоположный берег, скатывавшийся к кромке воды ровным песчаным спуском.
- Савка! - обиженно крикнул мальчик, ища друга наверху. Но чёрная макушка там уже не просматривалась. Отерев ладонью набравшуюся на кончике носа каплю, Волков бросился догонять. Ноги по щиколотку тонули в мелком сером песке, облепившем, точно перчатки, мокрые ладони. Мальчик ухватился за пучок сухой травы, растрёпанной летним тёплым ветром. Солнце пекло спину даже сквозь мокрую рубашку. Жарко и душно. В дрожащем разогретом воздухе сильнее ощущался запах горящей смолы и дерева. Чёрный дым столбом подпирал чистое светлое небо.
- Сав!.. - Андрей высунул голову из-за края склона и тут же спрятался обратно. Друга поблизости видно не было, вместо него у края грунтовой дороги топталось польские ботинки военного образца. Разумеется, топтались они не сами по себе. В ботинках находились ноги рядового солдата, выше серых обмоток просматривались галифе средней ширины и куртка, перехваченная кожаным поясом. Торчащие в разные стороны уши подпирали угловатую шестиугольную фуражку. На плече висела винтовка. Только Андрей попытался разглядеть её получше, рядовой обернулся и увидел мальчика.
- Пшёл вон, щенок, - прошипел солдат с ощутимым акцентом, сплюнув под ноги. Пыль в районе плевка скукожилась тёмно-коричневым комком. Мелко кивнув, Андрей выпустил сухую траву, за которую держался и съехал вниз по песку метра на два. Польский рядовой исчез из поля зрения, дым продолжал рисовать в небе густую чёрную тучу.
- Где ты, дурак? - пробормотал Волков. Он не на шутку перепугался. Поляки в Ляховичи заходили дважды и ничего хорошего во время их посещений не происходило. Месяц назад эти люди со смешными шипелявыми голосами закрыли здание деревенской школы. А когда отец Павел решил разобраться, поймали его и куда-то увели. Савка рассказывал, что своими глазами видал, как старика попа расстреляли на берегу реки и выкинули тело в воду. Но Андрей ему не поверил. Чернявый друг частенько любил приврать.
Громкий крик со стороны дороги ударил по ушам тонкой хлёсткой плетью. Волков вскочил на ноги и раскидывая во все стороны песок бросился влево, обходя грубого рядового стороной. Выбравшись наверх и засев в колючих сухих кустах, мальчик во все глаза смотрел на то, как из старой мельницы делают огромное кострище. Дым же шёл с другой стороны. Неподалёку от мельницы раньше был дом дяди Карася. Так Ляховичские дети звали мельника, любившего рыбачить. От его дома остался лишь чёрный обгоревший скелет с провалившейся крышей и выбитой дверью. Ушастый поляк куда-то ушёл, теперь на дороге суетилось сразу десять человек, они спешно разгружали телегу, заваленную какими-то деревянными ящиками. Мельница занялась, треск разбегавшегося по стенам пламени заглушил новый выкрик и Волков его не услышал.

***
Польша, ж/д станция Сокулка, начало октября 1941 года.

Андрей толкнул дверь, она щёлкнула запором и открылась внутрь, артиллерист едва не упал, чудом зацепившись пальцами за какой-то предмет мебели, оказавшийся столом. Рану в боку рвануло болью, пятна перед глазами пустились в хоровод, изнуряя мозг мельтешением.
На этот раз артиллерист почувствовал дуновение свежего ветра. Щёку мазнуло потоком воздуха, захотелось улыбнуться от уха до уха, что Волков и проделал, не стесняясь окружающих.
Поляк заспешил вперёд, обогнул раскоряченного возле письменного стола Андрея и упёрся лбом в чудом уцелевшее оконное стекло. Закопчёная рама, облизываемая пламенем, дотянувшимся с первого этажа, обзавелась широкой трещиной по нижнему краю. Оттуда и дуло.
Двор станции был забит солдатами. Офицеры спешно раздавали указания, лающие приказы смешивались с утвердительными ответами ефрейтеров и шютце. Низкое пасмурное небо касалось крыши здания брюхом стальной тучи, готовой вот-вот разродиться ливнем. Волков не спешил подходить ближе, он уловил эхо чужих голосов, понял, что лучше было оставаться в коридоре, да только уже поздно. Сейчас девочка подаст сигнал своим и всё будет кончено. Поляк пришёл к такому же выводу, развернулся на месте, но почему-то больше ничего не предпринял. Только отшёл от окна, на которое до сих пор никто из копошившихся внизу немцев не обратил авнимание. Не до того было - разобрать склад с боеприпасами - первейшая задача всего состава.
- Твой выход, - с какой-то глухой тоской проговорил Кшиштоф по-немецки, обращаясь к немке. Волков прикрыл глаза, вновь открыл, но чуда не случилось. Кроме темноты артиллерист не уловил ничего. Даже цветной хоровод убежал куда-то, оставив Волкова наслаждаться полнейшим неведением.

+2

11

Лу остановилась в нерешительности, глядя на своих, и в то же время таких чужих. Слишком много странного произошло за последние несколько минут. Так не бывает. Не должно быть. Стойкость и твёрдость, верность немецкой нации, идеалы, на которые она, подобно многим её сокурсникам, разве что не молилась, вдруг потеряли всякий смысл. Потому что в реальность врезалось нечто, совершенно в неё не вписывающееся, невозможное, немыслтмое, небывалое.
Произошедшую с ней перемену сама Лаура ещё не осознала. Пока она даже не знала, насколько повлияла на неё эта странная встреча.Даже наоборот, желала отмахнуться и сбросить все впечатоения... её было стыдно даже представить, куда.
- Что? - переспросила она поляка.
Она и впрямь не поняла, серьёзен он или шутит.
Да, наверное, пора ей было сто-то сделать. Но что?..
Прежде, чем Лу успела придумать хоть что-нибудь, раздалась отборная немецкая брань. Лу с досадой подумала о том, что их заметили. Наверное, стоило возразить. Но и тут у Лу не нашлась, что сказать. только испуганно смотрела.

+1

12

6 июня 1920 года, река Ведьма, окрестности Ляховичей, Белоруссия.

Андрей высунулся из своего ненадёжного укрытия и опрометью бросился в сторону горящей мельницы. Куда пропал Савка?
Польские солдаты продолжали возиться с уже разгруженными ящиками, о чём-то переговариваясь на своём шипящем языке. Волков не прислушивался. Он отчаянно завертел головой из стороны в сторону, взглядом пытаясь отыскать  друга.
В прогретом солнцем воздухе горечь дыма растворялась медленно, точно варенье в холодном чае. Мальчик ещё раз посмотрел на горящую мельницу и ему стало  страшно. Огромные языки пламени окутали строение снизу доверху, взлетели к небу, гудя и распространяя вокруг нестерпимый жар. Волков не заметил, как припал к земле, продолжая во все глаза смотреть на белое у основания пламя.
- Пусти мяне, казёл! Пусти!
Савкин отчаянный визг вывел Андрея из оцепенения. В горле скрёбся кашель, глаза начали слезиться. Мельница была слишком близко и жарила гораздо сильнее стоявшего в зените июньского солнца.
Бросившись в сторону кричавшего, мальчик наконец-то увидел друга. Увы, не он один. Незнакомый рыжий узколицый поляк в форме рядового держал Савку за ухо и, ухмыляясь, что-то кричал ему. Мальчишка извивался, точно ящерица, но вырваться  не мог и поляк знал это.
- Сейчас уши тебе отрежу, что бы в чужие дела не совался, - он сказал это на ломаном русском, делая упор на шипящих звуках и неправильно ставя ударения.
- Дядя, отпусти его! - закричал Андрей и бросился было вперёд, но по дороге запнулся о пенёк недавно срубленного тонкого дерева и растянулся на земле, прямо под ногами солдата. Если честно, Волков и сам не знал, что собирался делать. Но бросить Савку он не мог ни под каким видом.
- Сколько вас тут?! - рядовой втряхнул черноволосого мальчишку, точно котёнка, но тот лишь завыл в голос, хватаясь руками за оттянутое красное ухо.
- Что происходит?
Мимо отплёвывающего пыль Андрея прошли чьи-то крепкие ботинки. Говорили опять на польском.
- Шпиона поймал. Шастают тут, только успевай смотреть по сторонам.
Савкин пленитель тут же стал убийственно серьёзным. Свою добычу не выпустил. Всторой солдат хыкнул и сказал что-то непонятное, Волков мотнул головой, попытался встать на ноги, но тут же получил чувствительный тычок в поясницу и лёг обратно в пыль.
- Не двигаться!
Теперь поляков стало двое. Они были удивительным образом схожи, точно братья. А может быть так оно и было на самом деле. Оба рыжие, бледные и злые. Отличались лишь цветом глаз. У второго рядового они были бледно-голубые, у первого - карие.
Треск обрушившейся мельницы заглушил новый вопль Савки. Андрей прикрыл голову руками, точно горящие доски сыпались прямо на него. По земле прошла волна жара, мальчик закашлялся.
"Что же делать?"
Он опять попытался встать, но ему не дали даже приподнять голову. Савка больше не кричал, только тихо хныкал.
- В реку их обоих, нет времени разбираться, - решил голубоглазый.
Савка заверещал с новой силой, Андрей перекатился в сторону, умудрившись вскочить на ноги, не удержал равновесие и врезался спиной в нового участника страшной сцены. Сверху гаркнул новый голос, уже знакомый Волкову. Мальчик задрал голову к небу и увидел те самые торчащие в стороны уши, что запомнились ему на берегу реки. Глаза ушастого поляка смотрели вперёд, на Савкиных мучителей.
- Вы что творите, курвины дети? - на этот раз, в голосе его слышалось не простое раздражение, - Дел больше нет?
Савка шмякнулася в пыль и, споро загребая руками-ногами, бросился в сторону Волкова, как девчонка спрятался за спину друга, зажимая ладонью пострадавшее ухо.
- О, пан Пшебижинский собственной персоной.
Мельницы больше не существовало, на её месте теперь полыхал огромный костёр, внутри которого нельзя было разлечить никаких внятных очертаний.
Волков сглотнул, отступил на шаг. Тот, кого назвали Пшебижинским, вышел вперёд, скрестив руки на груди. Судя по форме, он был точно таким же рядовым, как и остальные.
- Бежим, - пискнул Савка и первым бросился наутёк. Андрей среагировал секундой позже. За спиной слышались крики, польская брань, треск догоравших досок. Тёплая речная вода показалась Волкову ледяной после того пекла, которое устроили поляки на противоположном берегу.
Как Андрей переплыл реку в обратном направлении, он не помнил. Глаза заливало водой, лёгкие рвались от кашля, казалось, что вот-вот их с Савкой настигнет чья-то властная жёсткая рука, схватит за шиворот и оттащит назад, к тем страшным людям.
Цепляясь руками за липнущий комковатый песок, Волков выполз на берег и зашёлся новым приступом кашля.
- Андрейка! Уставай! Уставай, ну! - Савка тряс мальчика за мокрый рукав рубашки, тянул в сторону деревни.
Волков слезящимися от гари и речной воды глазами посмотрел назад, туда, где чистое голубое небо подпирал широкий столб чёрного дыма. На берегу опять суетились польские солдаты. Наверняка передумали и теперь ищут мальчишек. Вон и ящики свои снова таскают. Что в этих ящиках?
Андрей поднялся на ноги. Савка тут же рванул в сторону дороги, только пятки засверкали.
- Стой! Савка! - хрипло выкрикнул Волков и побежал следом.
Порыв тёплого летнего ветра подхватил чёрное дымное облако и размазал его по небу тонким серым слоем.

***
Польша, ж/д станция Сокулка, начало октября 1941 года.

Гладкая, выкрашенная голубой краской, стена впечаталась в подбородок. Андрей едва не сломал себе шею, попытавшись увернуться от невидимой преграды. Связанные за спиной руки потеряли чувствительность почти мгновенно. Казавшиеся непомерно большими кисти обдувал ветер. Запах горелого дерева, пластмассы и чего-то химического, не вяжущегося с общей картиной, забивал человеческий. Немецкие солдаты обступили пленников плотным полукольцом. Покрытая копотью стена здания, из которого Андрей с Кшиштофом и Лаурой пытались выбраться, была тёплой, точно живая. Волков с усилием отвалился от неё, чувствуя во рту вкус крови, сплюнул себе под ноги, за что получил чувствительный тычок в поясницу и гавкающий непонятный приказ. Немецкий язык был для артиллериста почти незнаком. Кажется только теперь Андрей понял, что это конец. И как только он осознал это, страх ушёл, оставив после себя незаполненную пустоту. Что-то должно было прийти на смену постыдному чувству, и оно не заставило себя ждать. Волков отчётливо слышал, что говорили солдаты, их короткие смешки. Пока немцы разбираются с найденным пленником, остальные успеют уйти дальше. Быть может, совсем оторваться от погони. Молодчина, Михалыч. Молодчина.
- Как я вас всех ненавижу, - проговорил Пшебижинский сквозь сжатые зубы.
Волков удивлённо повернул голову. Эти слова должны были сорваться с его языка, но поляк успел на долю секунды раньше.
- По моей команде! - рявкнул офицер, которого Андрей слышал уже не первый раз.
Щелчки предохранителей, механизмов, досылавших патроны в стволы, короткие чёткие выдохи перед выстрелом в неподвижную простую мишень.
Волков не сводил с ряда врагов невидящего взгляда. Светлые и тёмные пятна опять закружили свой прежний хоровод.
"Прости меня, Зойка. Прости мама. Я не смогу вернуться."

+2

13

Поначалу на Лу никто не обратил внимания. Все были заняты диверсантами, и Лаура только беззучно ревела в сторонке. Почему? Она ведь выбралась, она жива... теперь всё будет хорошо...
Нет, не всё. Не будет, как раньше уже никогда не будет! Она это знала каким-то затаённым чутьём, предрекавшим сомнения, зародившиеся несколько тревожных минут назад и готовые разрастись в огромный ветвистый сорняк. Она впервые столкнулась с врагом лицом к лицу (допросы не в счёт, там совсем по-другому всё видится). И враг этот оказался... обычным человеком. А вовсе не таким чудовищем, о котором твердила пропаганда. Это несоответствие сбивало Лауру с толка, но пока она просто была в смятении, не в состоянии сделать никаких далеко идущих выводов. Только предчувствуя, как жизнь теперь пойдёт наперекосяк.
Половину разговоров она, погружённая в самокопание, пропустила. Но когда поняла, что дело идёт к расстрелу, внезапно ей стало безумно жаль несчастных. Ведь если бы не они... гореть ей сейчас в этой чёртовой диспетчерской, и никто бы про неё не вспомнил, пока не понадобилось вести протокол какого-нибудь допроса или скучного  совещания.
Надо было уйти. Привести себя в порядок, заняться делом. Сделать вид, что ничего не случилось. Просто уйти и всё. Сразу. А не разводить нюни у стеночки, успокаивая себя тем, что слёзы спишут на воздействие едкого дыма. Но не ушла. Осталась, может быть, потому что... а собственно, почему? Почему она не ушла? Неужели так уж желала знать о судьбе этих двоих, которым всё равно умирать рано или поздно. Так какая разница, когда и как?..
- Не надо! - не отдавая себе отчёт в том, что делает, Лу бросилась вперёд, протолкалась через окруживших её спасителей военных. Те пропустили, потому что просто не ожидали атаки с этой стороны и женских слёз. - Не надо, прошу вас! - она, дрожа всем телом, с мольбой посмотрела в глаза офицеру, в общем-то сомневаясь, что этот жёсткий, во всех отношениях правильный человек способен быть чуток к чьим-либо мольбам. - Они мне жизнь спасли там, в диспетчерской! Если бы не они, я бы там сгорела! Не надо... прошу вас...
Ноги подкосились, и Лу упала на пол, едва не потеряв от волнения сознание. Теперь она уже не могла говорить, а только рыдала в полный голос.

+1

14

- Дурёха, зачем ты это сделала? - беззлобно спросил Андрей, чувствуя затылком шершавую стену камеры. Прогорклый воздух, хранивший след недавнего пожара, щекотал ноздри. В темноте слышалось сопение Кшиштофа, но самого поляка артиллерист не видел. Жёсткая скамья казалась вырубленной из цельной каменной плиты, но эта иллюзия развеивалась одним простым прикосновением к её металлической поверхности. Было душно.
- Я не понимаю, - проговорил Пшебижинский на польском и незаметно для Волкова покачал головой, - Не понимаю.
Поляк посмотрел на девушку, запертую вместе с ним и резко пожал угловатыми плечами. Его долговязая фигура сейчас напоминала уставшего богомола с опущенными передними лапками. В темноте лицо станционного смотрителя казалось зелёным и неестественным, точно мёртвым.
Андрей прислушался к соседу по камере. Не хотелось повторения сцены в диспетчерской.
Их затолкали в темноту этой кладовки несколько часов назад и с тех пор не проверяли. Было глупо тешить себя надеждой на то, что о пленниках забыли, переключившись на разборы завалов или ещё какие-то более важные дела. Наци ничего не забывают. Тем более - предательство своих соотечестенников.
Андрей вгляделся в испещрённую цветными пятнами тьму. Тьма эта опять вернулась, стоило металлической двери захлопнуться за спинами арестантов. Узкая комната с лавкой у стены и прямоугольным окном-щелью у самого потолка точно специально предназначалась для содержания под стражей. Отсрочка перед казнью была именно такой, как артиллерист себе предствалял - мерзкой и наполненной до верху привкусом бессильной тоски.
Голова гудела от пережитого, рана в боку снова ожила, в ней точно заворочился тёплый жирный червь. Скоро он окончательно проснётся и вцепится в плоть человека острыми как бритва зубами, причиняя новые мучения.
- Это и значит быть живым, - пробормотал Андрей себе под нос, глядя в несуществующий для него потолок.
- Что? - переспросил Кшиштоф.
- Твой отец, - Андрей не меняя позы склонил голову на бок, безошибочно угадывая местонахождение собеседника, - Где он сейчас?
Пшебижинский скрипнул зубами, но не умолк, заговорил так же тихо, как раньше.
- Отец в... городе цветов. Был, когда писал мне в последний раз. На кой тебе это знать?
- Если увидишься с ним, передай спасибо от меня, - Андрей закашлялся, содрогнувшись от прошившей тело боли. Рана давала о себе знать всё чаще и облегчения пока не наступало. Не то время. Не тот день. Не тот час.
Артиллрист криво усмхнулся, надеясь, что девочка, сидевшая с ними в одной камере, не заметит этого кривого оскала. Не стоило пугать немку ещё больше.  Хотя, куда уж больше?
- Дай угадаю, - скептическо заметил поляк, разрушая мысленные конструкции, которые Волков упорно выстраивал в голове, что бы отвлечься от реальности, - За такого замечательного сына?
- Нет. За Ляховичи и Савку, - Волков крпеко зажмурился и вновь открыл глаза, но чуда не случилось, перед ними по-прежнему чернело одно большое Ничто, наполненное неясными цветными бликами.
Пшебижинский пожал плечами и умолк. Ему и правда сейчас нечего было сказать.

+1

15

Лаура тихо плакала, сидя на холодной жёсткой скамье. К разговорам почти не прислушивалась. Всё было так… призрачно, будто в дурном сне. Вся жизнь – сплошной дурной сон. Начиная с тех пор, как первая зависть,  смешанная с восторгом, поселилась в её сердце. Всю жизнь она старалась подражать сестре, мечтала быть лучше неё или хотя бы как она. Но всегда оказывалась лишь её отражением. Даже не собой настоящей. И вот стоило совершить самостоятельный поступок, как мир вокруг начал рушиться. Разве Эмма Хартманн позволила бы себе совершить такую глупость?  Нет, не позволила бы! А она, Лу, маленькая скромная Лу, всегда старавшаяся быть лучше, чем есть на самом деле, позволила себе совершить кошмарнейшую глупость. За которую её ждёт расплата. Хуже того, теперь Лаура это понимала, она опозорила и Эмму. И теперь сестра вправе от ней отказаться. Кому охота иметь неблагонадёжных родственников?
Как ни старалась Лу не обращать внимания на тихий разговор, полупонятные русские слова просачивались и в её безрадостные мысли. Нормальный человеческий разговор. Так могли бы разговаривать и немцы. Странно. Чертовски странно. Безликий образ врага рухнул окончательно. Рядом с Лаурой были обыкновенные люди. Такие же, как она. И, похоже, с ними она теперь разделит их печальную судьбу. И всё из-за одного единственного дурацкого, нерационального поступка, какого никогда не совершила бы Эмма, но который так опрометчиво и необратимо совершила она. И самым страшным было то, что Лу понимала: повторись история ещё раз, она всё равно сделала бы то, что сделала. Ничего бы не изменилось. Лу сейчас чувствовала себя вором, который сожалеет не о том, что совершил, а о том, что попался.
- Кто такой Савка? – зачем-то спросила она по-русски.

+1

16

16 июля 1920 года, река Ведьма, окрестности Ляховичей, Белоруссия.

- Боязливец, - свистящий шёпот Савки показался Андрею громовым раскатом, - Боязливец и дурак.
- Сам дурак, - Волков вжался животом в мягкую, прогретую солнцем землю и сжал в кулаках пучки колючей травы. Густой кустарник скрывал мальчишек от посторонних глаз. За спиной лениво плескалась речная река, желтоватая вода Ведьмы накатывала на песчаный берег, оставляя за собой неровные тёмные следы мгновенно впитывавшейся в песок воды. На противоположном берегу было тихо, солнечный диск почти достиг середины неба, в воздухе носились мелкие птицы, где-то рядом стрекотали невидимые глазу кузнечики. Пахло горячей землёй и дымом. Теперь этот запах примешивался ко всему вокруг. Андрей свыкся с ним, точно так было всегда.
Перед глазами друзей опять была мельница. Точнее то, что теперь стояло на её месте. Горелый остов убрали и теперь вместо него возвышалось странное деревянное сооружение, о назначении которого мальчишки спорили уже второй день. Андрей нипочём не соглашался вернуться к мельнице и вызнать всё наверняка, а Савке одному было страшно. Или неохота, как он сам говорил, лениво потягиваясь и старательно делая вид, что неделю назад ничего необычного с ними не случилось.
Волков спрашивал у матери, но ответа так и не получил.
- Только попробуй утечь туда, по шее получишь, - устало отозвалась полная краснолицая женщина, со вздохом развешивая свежевыстиранное бельё на туго натянутой во дворе дома верёвке. Под её ногами вальяжно бродил молодой петушок, чувствовавший себя генералом двора. За ним с крыльца наблюдала серая кошка Вася, размышлявшая о попытке смены власти в курятнике.
Мать Андрея опять вздохнула и сварливо прикрикнула.
- Чаго маешься? Воды прынясы с колодца, дел нема?
Пришлось таскать воду, а потом ещё помогать с бельём. Андрей понял, что настроение матери испортилось не спроста, и больше на тему новых построек не заговаривал.

- Давай поглядзим, чаго там,  - Савка завозился на месте и пребольно пихнул Андрея острым локтем в бок.
- Ай, не дерись! Куда ты! - Волков испуганными глазами проводил грязные пятки друга и полез следом, - А если там солдаты?
- Нема тут никога, - слишком уверенно сказал Савка, - Давно уж сошли.
Мальчишки, точно шуганные зайцы, метнулись к соседним кустам, отдалившись от реки на столько, что уже не смогли видеть песчаный берег. А Савка безбожно врал. Солдаты никуда не делись, просто уехали на время, оставив наблюдательный пост. Он и занял место разрушенной мельницы.

***
Польша, ж/д станция Сокулка, начало октября 1941 года.

Волков сначала не понял вопроса. Точнее, он услышал каждое слово, сказанное немкой, но не совсем понял их. Её русский язык был плох, но всё же лучше немецкого Андрея. Он-то на вражеском языке двух слов связать не мог.
- Заткнись, фашистская шлюха, -  зло бросил Кшиштов, - Из-за тебя мы здесь.
Он отвернулся к узкому окну, пытаясь что-то сквозь него рассмотреть, но с такого положения это было бесполезным занятием. С вытянутой тонкой шеей и приподнятым подбородком Пшебижинский сейчас особенно сильно напоминал гуся.
- Савка, -  тихо повторил Андрей и усмехнулся, - Савка - это очень хороший человек.
Он перевёл невидящий взгляд туда, где сидела девушка. Пелена боли накрыла сознание, но Волков просто сжал зубы и отогнал её, сосредоточившись на вопросе.
- Мы с ним дружили с детства.
- Зачем ты ей отвечаешь? - прошипел Кшиштоф на польском, - Она тебя допрашивает! Думаешь, нас просто так вместе с ней посадили? Эта сука только прикидывается, а на деле...
Волков резким движением, стоившим ему гораздо больше, чем могло показаться на первый взгляд, ухватил поляка за ворот рубашки и притянул к себе так, что в ноздри ударил резкий запах пота и гари, пропитавший Кшиштофа с ног до головы. А ещё парень боялся. Кислый густой дух человеческого страха заполнял комнату, плотной пеленой висел под потолком, нагружая мозг безысходностью. Источников этой дряни было два. И все они находились в этой комнате. Немка боялась точно так же, как поляк. Запах страха нельзя подделать, за последние годы Андрей успел в этом убедиться. Странное знание раньше уже  спасало его от опрометчивых поступков. Пришло время помочь другим.
- Уймись.
Этого оказалось достаточно. Кшиштоф громко сглотнул, вырвался из захвата и нервным жестом поправил воротник. Сорванная пуговица с тихим стуком упала на пол, укатилась под сидение и замерла где-то в пыльной темноте.
- В детстве мы всё видим иначе, - продолжил Андрей, точно ничего не произошло, - В детстве всё кажется проще. Даже смерть.
Волков не думал о том, что его могут не понимать. Он говорил на русском, прикрыв слепые глаза, глядя куда-то внутрь собственных воспоминаний, в мир, не доступный другим. И видел там залитое солнцем поле, польский наблюдательный пункт и сверкавшие на солнце воды реки Ведьмы, уносившие прочь мелкие листики и сорную траву.

***
18 июля 1920 года, река Ведьма, окрестности Ляховичей, Белоруссия.

Щелчёк затвора винтовки прозвучал оглушительно на фоне тихого пения птиц. Мальчишки замерли на месте, инстинктивно вжавшись в землю. Они успели перебраться в соседние кусты, когда резкий окрик заставил их остановиться. Польский солдат в форме рядового наставил на нарушителей винтовку. Чёрный провал дула смотрел прямо в лоб Волкову, забывшему как дышать.
- Дядя, не вбивайте! - выкрикнул Савка, - Не вбивайте нас!
Поляк удивлённо приподнял брови и тут Андрей узнал его. Это был тот самый солдат, который вмешался в потасовку у горящей мельницы и спас их от ужасной участи. Чёрные короткие волосы, узкое лицо, прямой нос, карие глаза. Рядовой Пшебижинский смотрел на вышедших из кустов детей с неподдельным удивлением.
- Вы чего тут забыли, воробьи?
Винтовка уже успела переместиться за спину солдата, теперь он не смотрелся так грозно, как минуту назад, но Андрей всё равно ему не доверял. Как и Савка.
- А ну идите сюда, мальцы, - махнул рукой поляк. Говорил он на польском, как и раньше, однако, дети могли его понять. Им приходилось сталкиваться с поляками.  Быть может, слишком часто.
- Дядя, отпустите нас, а? Мы большы не прыйдзём, - залепетал Савка, шмыгнув носом. Вся его храбрость мигом куда-то делать. Волков сжал губы в тонкую линию и, коротко выдохнув через нос, спросил взрослого:
- Зачем?
Пшебижинский сделал паузу, точно подбирал нужные слова, а затем с усмешкой махнул рукой и полез в широкий карман штанов. Через секунду на свет появился бумажный пакетик с кусками белого сахара, похожими на снег. Поляк показал мальчишкам угощение и приветливо улыбнулся.
- Не бойтесь. Смотрите, что у меня есть.

***
Польша, ж/д станция Сокулка, начало октября 1941 года.

- Зачем вы туда полезли? - буркнул Кшиштоф, - Это глупо и опасно.
Короткий смешок Волкова перерос в громкий кашель, который не получилось сдержать. Кшиштоф неуверенно придержал артиллериста за плечи, точно боялся, что Андрей откажется от помощи. Но Волкову был только рад. Рана беспокоила его всё больше. Артиллерист уже не чувствовал того мерзкого удушающего запаха, на который обратил внимание раньше. Все чувства затмила боль. Оставалось только говорить. Что он и сделал, мешая русские слова с польскими ругательствами, не относившимися к рассказу.
- Шутишь, брат, мы были детьми и всё вокруг казалось интересным. И опасность казалась меньше. Её точно вовсе не было. 
Артиллерист кивнул немке, адресуя ей последний вопрос.
- Ты понимаешь, девочка?
Снаружи по-прежнему не доносилось ни звука и Андрею начало казаться, что о них и правда позабыли. Этот самообман помог. Стало легче. Волков поднял к глазам собственную ладонь и ему показалось, что он видит в клубящемся вокруг мраке её очертания.

Уточнение

Предполагается, что историю с мельницей Андрей тоже рассказал.

Отредактировано Andrew Volkov (2016-01-24 17:28:32)

0

17

Лауре стало невыносимо обидно. Настолько, что захотелось не то что заплакать - заорать так, как только она способна, вскочить и убежать куда-нибудь далеко-далеко, громко, так чтобы стёкла звякнули, хлопнув дверью. Ага, убежишь тут... и дверью хлопнешь, как же... и от этого тоже стало нестерпимо грустно и обидно. Всё к чёрту! Вся жизнь, все стремления, всё, как поезд под откос. А тут ещё...
- Да я... если бы не я... да вас бы расстреляли там же, на месте! - Лу взглянула на поляка полными отчаяния и глубокой, но какой-то детской  обиды глазами, прокричала сквозь поток рыданий. - Это было бы лучше, да? Ну, вперёд, умереть всегда успеешь! Сам ты... шлюха, - поздно вспомнила она вернуть обратно ругательство, смысла которого она не понимала, но по звучанию догадалась, что слово это означает что-то совсем нехорошее. Как-то на чужом языке ругнуться было легче.
Больше она не сказала Кшиштову ни слова. А только слушала... понимала, конечно, не всё, только общий смысл. Но и этого было достаточно. А перед глазами вставали виды далёко-далёкой страны, для кого-то родной, для неё - только очередной фотографии с самолёта, точки на плане, цифре в отчёте... и медленно приходило осознание того, что всё это - настоящее. Не галочки в отчётах и не фишки на картах... всё настоящее... настолько, что страшно ей стало так, как не было даже в тот момент, когда она совершила свою самую большую в жизни глупость, заступившись за этих двоих.
Вопрос русского заставил её вздрогнуть. Казалось, он настолько погружён в воспоминания, что не ей рассказывает, а для себя повторяет. Как... говорят, вся жизнь воспоминается человеку перед смертью. Врут, наверное, вовсе не вся, а только самое сокровенное, настоящее и неподдельное. И вдруг – поинтересовался, понимает ли она. Зачем? Какое ему до неё в общем-то дело?
- Мне кажется, понимаю, - осторожно ответила она уже без слёз. - Может быть, не всё.
Чтобы доказать свои слова, следовало что-то спросить. Как будто это важно - дать врагу понять, что его слова не в пустоту улетели, что оставили какой-то след…
- Я тебе завидую, - она хотела сказать немного другое, но более подходящего русского слова не выискала в своей памяти. - Ты счастливый.

+1

18

Андрей промолчал. К чему слова, когда и так всё ясно?
Кшиштоф презрительно фыркнул, но на него не обратили внимания.
Счастливый. Простое слово, всеобъемлющее и ёмкое. Оно появилось в жизни Волкова не так давно и было стёрто войной. Нет, сейчас Андрей не был счастлив. Но и страха не чувствовал. Ни страха, ни отчаяния, ни той глухой тоски,  которая напала на него в общем вагоне, в который набили пленных.
- Я буду счастлив, когда вернусь домой.
"Домой..."
Вот только дома у Андрея больше не было. Его сожгли те, кому присягала на верность эта глупая наивная девочка, размазывающая слёзы по лицу и пререкающаяся с путевым обходчиком. Низшим существом по мнению немцев. Таким же, как сам Андрей. Что за мерзость. Как можно так жить? Волков откровенно не понимал нацистов. И ненавидел их всей душой. Лично за своё горе и горе всего Советского народа.
Рука, зажимавшая рану в боку, дрогнула, кровь сочилась сквозь пальцы. Если ничего с этим не сделать, Волков умрёт через час. Может и раньше.
"Не дождётесь"
Эта яркая мысль вспыхнула в мозгу подобно комете и осветила тёмные закоулки сознания, распахнула крепко зажмуренные глаза. Безумный взгляд уставился в потолок, не видя его. Радужная оболочка на миг окрасилась в ярко-золотистый цвет. Андрей неосознанно воззвал к зверю внутри, сейчас спящему и не интересующемуся происходящим. Зверю тоже было чертовски больно и он предпочитал молчать, не показывая носа наружу.
- Дай посмотреть, - Пшебижинский перестал дуться на стенографистку и с неожиданной решимостью отнял окровавленную ладонь от раны артиллериста. Поцокав языком, поляк ещё и головой покачал, словно этот жест сейчас многое значил.
- Плохо дело.
Тёмная кровь пропитала грязную гимнастёрку, бордовые пятна смешались с серыми и чёрными следами сажи и пыли. Ровный разрез в плотной ткани склеился от крови.
- Очень плохо.
- Без тебя знаю, - сквозь зубы прошипел Андрей и попытался вернуть руку на прежнее место, но Кшиштоф не дал этого сделать. Путевой обходчик присел на корточки напротив раненного и, не глядя на стенографистку, проговорил на неплохом немецком:
- Держи его, что бы не дёргался, - его голос из обиженного подросткового тенорка преобразился в жёсткий, взрослый. Картину портили узкие тощие плечи и острое, немного карикатурное лицо.
- Говори с ним и не мешай.
Поляк рванул на себя ткань гимнастёрки, но ничего не добился, кроме звериного оскала на лице Андрея. Пока артиллериста никто не трогал, всё было не плохо, но стоило Кшиштофу начать своё дело, рана вновь отозвалась адской болью, затмившей всё вокруг.
- Оставь меня, - зло протестовал Волков, обращаясь ко всем сразу, - Не впервой.
Он врал. И это было очевидно.
- Говори со мной! Не молчи! - Пшебижинский отвесил Андрею неуверенную пощёчину, затем ещё одну, пытаясь уловить в мутном взгляде артиллериста крупицы понимания происходящего.
Кто-то ухватил Волкова за шею. Узкая ладонь была горячей, точно раскалённой. Это помогло сосредоточиться на действительности. В камере было душно, в небольшое окно повалил дым, что-то вновь загорелось, в непосредственной близости от здания, где содержались пленные, но с улицы не было слышно ничего. Трое заключённых точно находились в другой реальности, отрезанные от остального мира.
"Я ещё вернусь. Домой."
Злая мысль потянула за собой следующую.
- У тебя есть семья? - спросил Андрей, обращаясь к немке и не совсем уверенный, что она понимает вопрос, изжёванный болью, - Родители? Брат... сестра?
Артиллериста просили говорить, но он предпочёл слушать, не в силах связно воспроизвести собственные мысли. Перед его невидящим взглядом полыхнул огонь пожарища, охватившего Ляховичи.

+2

19

Когда? Он ещё верит, что вернётся домой? Лу понятия не имела, какая сила скрыта в этом человеке. Во враге, которым… нельзя, непростительно восхищаться, но она восхищалась его мужеством и его силой. И верой в своё счастье не смотря ни на что.
«А если ты не вернёшся? Если умрёшь, так и не дождавшись своего счастья? Что тогда будет? Во что ты будешь верить перед смертью, когда поймёшь, что выхода для тебя нет? Неужели твоя вера в счастье и возвращение домой не угаснет?»
Она не произнесла этого вслух. Но и так знала ответ. Ещё не осознавала, но уже знала. Как и то, что прежней её жизнь уже не будет.
- Что? – Лу вздрогнула, когда к неё обратились по-немецки, вырывая из размышлений. – Держать? Как? – она растерялась только на мгновение.
Поляк показал, она повторила движение. Налегла изо всех сил, которых у хрупкой девушки было не так уж много.
Говорить с ним? О чём? Все слова тут же выветрились из головы. Остались только какие-то неясные русские ругательства, о значении которых она только догадывалась.
К счастью, русский сам начал разговор.
- Да, - с готовностью ответила Хартманн. – Отец, мать и сестра. Старшая сестра, Эмма, - зачем-то уточнила Лу, как  будто упоминание имени сестры придаст ей сил.
Не получилось. Раньше имя звучало как-то вдохновляюще, призывно, становилось ориентиром, к чему хочется стремиться. Теперь оно будто поблекло, как фальшивая монета, дешёвая имитация золота. Осознание этого тоже придёт не сразу. Сейчас возникло лишь смутное ощущение.
- Я всегда восхищалась сестрой и старалась быть на неё похожей. А теперь… теперь я уже ни в чём не уверена, как будто мир вокруг меня подменили, - Лу  говорила на удивление спокойно, хотя только что захлёбывалась в рыданиях. То ли пример Андрея так на неё повлиял, то ли слёзы попросту кончились. – А ведь где-то есть края, где никто не знает о войне… - мечтательно произнесла она. – Хотела бы я в тех местах оказаться…
Лу не смотрела на то, что поляк делал с раной. Не хотела смотреть. Она несла какую-то чушь так искренне, так увлечённо, порой переходя на немецкий, когда не хватало русских слов, о далёких краях, о мирном небе, о солнечном завтрашнем дне, который обязательно наступит, но до которого они не доживут… порой её казалось, что она произносит магическое заклинание, и от того, как она его произнесёт, действительно зависит их спасение… их – она теперь тоже как будто стала одной из них. Стены этой камеры объединили заклятых врагов, и тут Лу ничего не могла поделать, они действительно были сейчас все трое в одной общей беде.

+1

20

Он не знал, о ком говорила немка, не понимал половины слов, лишь улавливал их общий смысл. А потом и его лишился, опрокинутый куда-то в невесомую мягкую темноту. На грудь кто-то неизвестный поставил пудовую гирю. Голова соображала туго и неохотно, в животе заворочалась пустота, как при падении с большой высоты. Она росла и расширялась, вскоре поглотив Волкова целиком. А в центре её, этой бесконечно гнетущей пустой вселенной горели, как две умирающие звезды, жёлтые волчьи глаза. Конечно, всё это было лишь плодом воображения умирающего артиллериста. Конечно, никаких волчьих глаз рядом и в помине не было. Только смерть, что лизнула свою добычу в щёку липким языком, отдающим могильным холодом.

***
18 июля 1920 года, река Ведьма, окрестности Ляховичей, Белоруссия.

- Ну что, воробьи, вкусно? - поляк отечески улыбнулся и потрепал Савку по загривку. Мальчишка довольно кивнул, вгрызаясь зубами в белый как снег кусок сахара, липнущий к пальцам и от того ещё более вкусный. У Андрея была своя порция угощения, которую он благополучно умял и сейчас облизывал сладкие ладони.
- У меня ведь тоже сынишка есть. Малой ещё. Кшишек, - Пшебижинский смотрел куда-то вдаль, сложно было проследить за его взглядом, миновавшим Ведьму, презревшим расстояния. Наверное, сейчас этот солдат был дома. Так почему он сейчас здесь?
Волков уже хотел задать свой вопрос, но передумал. А вот Савка, доглодавший свой сахар, не смолчал.
- Дядя? А чаво вы сюды приихалы?
Пшебижинский вздрогнул от неожиданности, с глаз его сползла пелена воспоминаний. На расслабленном лице появилось несколько задумчивых морщин, вмиг добавивших солдату лет пять возраста.
- Да как сказать...
Он понял вопрос Савки, но не решился отвечать на него. Солнце застыло на небе раскалённым шаром, испускающим светлые лучи, впитываемые землёй и травой. В воздухе пролетела стрелка-стрекоза, блеснув крыльями, точно каплями росы.
Мгновением позже тишина взорвалась выстрелами. Андрей с перепугу зажал уши и вжал голову в плечи, Савка приник к земле, выронив недогрызенный сахар. Пшебижинский вскинулся, присел на колено, широкой ладонью вдавливая голову Андрея в сухую траву.
- Залегли, живо!
Смешныие торчащие уши солдата отчего-то покраснели, он весь напрягся, до белых пальцев сжал винтовку.
- Брысь отсюда.
Повторять дважды не пришлось. Андрей вскочил на ноги и бросился наутёк. Пострел-Савка сверкал голыми пятками впереди, намереваясь переплыть реку в хорошо знакомом им обоим месте, но тут из-за рваного края обрыва, после которого начинался песчаный берег, показалось два польских солдата. Того, что в очках, Волков знал с прошлой нехорошей встречи у мельницы, это был тот самый очкастый негодяй, предлагавший утопить их с Савкой, второй был Андрею незнаком.
- ...хрен те в глаз...
Они ругались уже давно, но смысл перебранки был ясен.
- По..пошёл ты, - задыхаясь крикнул рядовой, едва не врезавшись носом в землю на самом склоне берега. Он где-то потерял оружие и выглядел жутко потрёпанным. По левой щеке текла кровь, капая на форму, расплываясь там бурыми округлыми пятнами. Выстрелы раздались гораздо ближе. Савка запнулся и шмякнулся на задницу, смешно дрыгнув ногами в воздухе. Пытался отпрянуть назад, а вон как вышло. Черноволосый мальчик оказался как раз за спинами польских солдат, они едва не запнулись об него, но тут же остановились, переглянувшись. Секундой позже из-за обрыва показались ещё двое. Зелёно-серые гимнастёрки со стоячим воротником, суконные шаровары, фуражки с красной звездой. В руках штыковые винтовки. Сапоги бежавшего впереди красноармейца были покрыты толстым слоем песка, то ли вдоль берега гнал поляков, то ли в брод переходил Ведьму. Отставший был в ботинках, обмотки так же пропитались водой, но песка на них было поменьше.
- Стоять! - крикнул ближний солдат, рослый, в сбитой на бок кожаной фуражке. Торчащие из-под неё русые волосы были тронуты сединой, сеть тонких жёстких морщин разбежалась по лицу, глаза внимательно следили за поляками. Второй красноармеец остановился неподалёку, молча вскинул винтовку.
Волков испугался, хотя казалось, что дальше некуда. Очкастый поляк ухватил Савку за шиворот, рывком подхватил на руки, закрывшись им, как щитом.
- Ну стреляй! Давай, погань! - заорал он на польском, плюнул через плечо мальчишки. Андрей завопил, бросился было вперёд, но чуть не попался второму раненному поляку, прянул в сторону, да так и замер но полусогнутых ногах, во все глаза глядя на происходящее. За спиной Андрея была всё та же сгоревшая мельница, шумел лес, в котором пели птицы. Но ничего этого мальчик уже не замечал.
- Пусти ребёнка! - грозно выкрикнул красноармеец, - Кому сказал!
Он тоже говорил на польском с сильным акцентом русского человека. Поляк ухмыльнулся и принялся отступать. Савка расплакался. Молча, глотая слёзы, дрожа всем телом. Андрею тоже захотелось плакать, но он не мог.
- Немедленно!
- Стреляй! - вновь заорал очкастый поляк, смеясь. Нервно, страшно.
Раненный сглотнул, неуверенно отступил к мельнице. Обмотка на его левой ноге волочилась следом, штанина выбилась из высокого ботинка, казалось, что нога распухла. Оружие очкастый выронил и теперь винтовка, почти скрытая травой, блестела на солнце металлическим штыком, лежащем на бугорке кротовой норы.
Грохнуло, точно молния ударила в Ведьму. Мимо левой щеки Андрея пронеслось что-то раскалённое, огненным хвостом опалившее глаз. Волков взвизгнул, вытаращившись в пустоту, на миг всё вокруг потемнело и пропало, что бы вновь вернуться и опалить глаза яркостью красок. Потерявший оружие поляк, скривившись от приступа непонятных сейчас Андрею чувств, заорал нечто бессвязное и бросился прочь, туда, откуда мальчишки только что так резко удирали.
- Одурел?! - оставшийся солдат таращился куда-то за спину Волкову. Ноги Савки болтались в воздухе двумя тонкими безвольными плетьми. На коленке синел след от недавнего падения.
Андрей медленно оглянулся и упёрся взглядом в краснющее оттопыренное ухо. Пшебижинский стоял, целясь в своего однополчанина из собственной винтовки, руки его подрагивали, со лба катились крупные капли пота.
- Детей не трожь, паскуда.
Волков сглотнул, ноги ему отказали, мальчик так и сел в траву, встретившись взглядом с перепуганным до смерти Савкой. Чёрные кудри дико контрастировали с его бледным, как полотно лицом, губы тряслись, в глазах стояли слёзы, прежние расплылись по щекам грязноватыми неровными дорожками.
- Катись отсюда, Матеуш.
Тот, к кому обратился неожиданный помощник, сплюнул в траву и криво усмехнулся.
- Ты пожалеешь, Пшебижинский.
Прозвучало это как самое страшное ругательство.
- Пожалеешь.
Савка упал на землю, как полоумный, перебирая ногами, бросился к Волкову.
- Стой на месте! - громко приказал красноармеец, обращаясь уже к Пшебижинскому. Матеушу крутил руки его молчаливый товарищ, - Идёшь с нами!
Пшебижинский коротко кивнул, бросив винтовку под ноги.
- Вы откуда? - не меняя грозного тона спросил красноармеец, подойдя к сидевшим на земле мальчишкам.
- Лях..ховичи, - промямлил Савка, вытирая глаза. Андрей кивнул словам друга.
- Понятно.
Поправив фуражку, седой красноармеец посмотрел в сторону реки и протянул руку мальчишкам.
- Вставайте. Живо-живо, - и, обращаясь уже к однополчанину, гаркнул, - Ковалёв! Следи за своим!
Кажется, он имел в виду Матеуша.

***
Польша, ж/д станция Сокулка, начало октября 1941 года.

Снова яркий свет, разрезавший тьму ровно по-горизонтали. Снова пустота лопается бесполезным мыльным пузырём, несущим защиту и спокойствие. Снова реальность бьёт по загривку стальным молотом, заставляя просыпаться как можно скорее.
Андрей тихо захрипел. А хотел сказать что-то более вразумительное. Задать вопрос. Точно такой же, как когда-то задал Савке.
- Где они?
Перед носом маячило бледное пятно чужого лица. Узкий нос Кшиштофа почти упирался в подбородок Андрея. Поляк поднял взгляд и отшатнулся. На его лице мелькнула тень непонимания, тут же исчезнувшая под покрывалом, наброшенным здравым смыслом и рассудительностью. Надо же, у этого мальчика есть рассудительность...
Почему-то Андрею стало смешно. А ещё он понял, что видит. Видит мальчишку поляка, которого примерно так себе и представлял. Видит серые стены временной камеры. Видит узкое окно под самым потолком.
В нос с небольшим запозданием заполз сладковато-металлический запах крови, выделявшийся на фоне остальных. Кровь была его, Андрея. Но боли Волков почти не чувствовал. Кшиштоф тонко улыбнулся, напоминая этим своего отца. Теперь артиллерист был уверен в этом на сто процентов.
- Её увели. Пришёл этот сучий потрох. Лично. У твоей подружки знатные покровители.
Волков скривился.
- Что!? - с вызовом спросил поляк. Он был готов к тому, что Андрей начнёт защищать немецкую девочку, дурацким стечением обстоятельств попавшуюся вместе с ними в ловушку, но артиллерист ничего не ответил. Он перевёл взгляд за окно, ночь наступила недавно и небо ещё не успело окраситься в чёрный.
- Звёзд не видно.
Что же с ней стало? Волков искренне надеялся, что немка не пострадает. Она совершила большую глупость, помогая пленному и диверсанту. Большую, но смелую глупость. Почему она это сделала?
Волков всё ещё чувствовал её крепкие холодные пальцы на своей шее, слышал тень голоса, сбивчиво говорящего о чём-то.
- Тебе лучше, - констатировал Пшебижинский и сел на скамью, скрестив руки на груди. Волков только сейчас заметил багровеющий под правым глазом синяк. Кто-то совсем недавно врезал парню по морде.
- Расчистили, значит, - сказал он тихо и пошевелился, опасаясь нового приступа боли. Но, к своему удивлению, не почувствовал его вовсе. Под просоленной грязной гимнастёркой чувствовалась тугая повязка. Андрей медленно восстанавливал картину произошедшего по деталям окружения, которые наконец-то мог видеть. Какое же это счастье - видеть!
Просуществовав в наполненной цветными пятнами тьме, Волков был счастлив просто потому, что наконец-то избавился от её гнёта. Надолго ли?
- Вечером нас расстреляют, - в голосе артиллериста слышался лишь сухой расчёт. Он знал, о чём говорил.
Но на этот раз, Андрей ошибся.

Уточнение.

Следующий временной отрезок начнётся спустя два месяца от этого времени. Твой пост будет первым, потому предлагаю обсудить детали.

0

21

[AVA]http://sd.uploads.ru/6HeG4.png[/AVA]Ноябрь 1941 года, Frontstalag 113

Лаура заставила себя забыть всё, что было в тот чёртов день. Старшая Хартманн была в ярости, когда узнала о выходке сестры. Конечно, похлопотала, чтобы отмазать от наказания, благо, покровители были. Иначе… Лу и думать боялась о том, что с ней могло было быть. Тогда она поддалась импульсу и опозорила сестру. Больше такого не повторится. Больше она не допустит безрассудной ошибки. И никогда не вспомнит о том ужасном дне.
Никогда. Это слово звучало почему-то очень страшно. Лауре не нравилось это слово, но и о его значении она постаралась забыть.  Жизнь продолжалась. Карьера… благодаря стараниям сестры и её более влиятельных покровителей даже не сломана. Всё хорошо. Впереди Москва и новые победы их армии. О плохом забыть и жить дальше.
И всё было бы хорошо, всё было бы забыто, если бы однажды Лу случайно не увидела в шеренге пленных знакомое лицо. Тот самый русский. Как же его звали? Сергей? Александр? Алексей? Нет, Андрей. Андрей Волков, так он проходил по документам. Фамилию Лу узнала потом. А имя… называл ли он её своё имя? Она тоже постаралась об том забыть.
Теперь Лаура Хартманн лишилась сна. Чувства, овладевшие ею, трудно было идентифицировать. Был там и страх, было и какое-то смутное отчаяние, как отголосок той ужасной ночи, было что-то ещё, до сих пор неизвестное, охватывавшее её всякий раз, когда требовалось нести документы в ту сторону. И вот, однажды, идя с очередной папкой бумаг, она снова увидела его. На этот раз столкнулись они лицом к лицу, и Лу, вместо того, чтобы брезгливо отвести взгляд или холодно сделать вид, что никого, заслуживающего внимания, не заметила, обняв папку с документами, будто это был единственный щит, закрывающий её начавший было выстраиваться заново мирок, как завороженная смотрела в его светлые глаза, похожие на волчью шерсть и думала о том, что этим глазам очень подходит фамилия Волков…

Отредактировано Laura Hartmann (2016-09-08 20:56:09)

+1

22

Долгий путь. Тряска. Теснота. Вонь. Боль. Тысячи мыслей и ни одного слова. А потом была регистрация, распределение и опять всё повторилось, точно бег по замкнутому кругу. Забитые до отказа вагоны без окон, лязг засовов, толкотня, побои, насмешки, смерть и продолжение жизни, какой бы она не была.
Андрей по-настоящему пришёл в себя только на второй день после того, как оказался здесь. Окончательно смог разглядеть окружение. Вспомнить и прочувствовать.
Лагерь не был большим, но народу сюда набилось очень много.
В бараке их было не меньше сотни. Столько же в соседнем. И в следующем. Длинный ряд из бесконечно одинаковых безликих серый строений, похожих на огромные гробы. Лица пленных, бледные, измождённые. Лишь глаза горят, точно искры. И если бы не они, то население барака и впрямь можно было принять за оживших мертвецов.
Нечеловеческая жизнь по нечеловеческим правилам. Жизнь, втиснутая в строчки составленного кем-то неизвестным плана. И бесконечные проверки, допросы, дознания. Подготовка к чему-то. Но к чему?
- Мы умрём здесь, - тихо проговорил кто-то. На втором ярусе узких кроватей, застеленных колкими клоками (иного слова не подобрать) соломы свесилась чья-то рука. Андрей молча посмотрел на узкую худую кисть, сжатые в кулак плоские пальцы. костяшки побелели от усилия, ссадины на них стали едва заметны, на воспалённом запястье отпечатался грязный след, точно росчерк сухой кисти.
- Только попробуй, - ответ пришёл слева. Андрей скосил глаза в сторону, едва не ослепнув повторно. Зажмурился.
- Эй, ты откуда?
Кажется, обратились уже к нему. Впервые за этот трудный день. Ночь нависла над лагерем тёмной птицей, брюхо которой высвечивали прожекторы. Снаружи послышалось собачье ворчание. Прошёл патруль, стуча сапогами. Лязгнули отпираемые ворота, на территорию лагеря проехал грузовой автомобиль, прошедший первый этап проверки.
- Вязьма, - односложно ответил Волков и вздохнул, - Ведьма.
- Ведьма?
Верхний пессимист почему-то оживился. Андрей кивнул, точно в темноте его могли видеть, потом повторил.
- Ведьма.
Сверху хмыкнули, справа кто-то заворочался, на пол посыпалась солома.
Ветер свистел в щелях плохо пригнанных досок, шелестел чем-то снаружи. Немецкие выкрики утихли в отдалении, собаки тоже ушли, машина остановилась.

***
21 сентября 1925 года, Ляховичи, Белоруссия.

- Савка, а ну не трожь! - свистящим шёпотом проговорил Андрей и пригнул голову, настороженно оглядываясь по сторонам. В тот вечер тоже было очень темно. Мальчишки освободились от домашней работы и отправились гулять, но припозднились и Андрей всерьёз опасался мамкиного гнева.
- Да брось ты её!
- Боязливец, - с издёвкой проговорил друг, сейчас лезущий на крышу здания деревенской школы. Он приставил к карнизу хлипкую деревянную лестницу и карабкался наверх с быстротой ящерицы. Чёрные кудрявые волосы терялись на фоне тёмного неба, закрытого плотными дождевыми тучами. Если бы туч не было - на небе светила луна и всё Савкино предприятие бы с треском провалилось. Школа стояла  чуть в стороне от деревни и потому была очень хорошо видна с дороги.
Андрею в школе нравилось абсолютно всё. Ему нравились аккуратные классы, скрип мела по доске, голос учительницы Викторины Симовны, рассказывающей о всяких интересных штуках, запах грифеля, шелест перелистываемых страниц и беготня на переменах. После долгого и трудного строительства, небольшое двухэтажное здание казалось особенно красивым и ладным. Мальчишек со стройки шугали , но со стороны наблюдать было тоже интересно, но Волкову очень хотелось помочь.
А вот Савка на стройку лазил. И получил за это по шее от дяди Данилы, руководившего деревенскими мужиками. Дядя Данила появился в Ляховичах несколько лет назад, как раз после того случая со сгоревшей мельницей, и за это время успел развить бурную деятельность. Польские солдаты в деревне больше не появлялись и Андрей был этому рад, потому как очень их боялся.
С того памятного случая на Ведьме прошло уже достаточно времени, что бы Андрей вновь начал ходить на реку. Но сегодня они с Савкой туда не пошли. А ведь Волков сказал маме именно это!
- Эй, Андрейка, трымай лесвицу! - голос Савки был не громче,  он тоже не хотел попасться.
Друг задумал очередную шалость. Но тогда обоим товарищам она таковой не казалась.
В Ляховичах провели электричество. Маленькие лампочки стали для жителей деревни настоящим чудом. В домах теперь горел желтоватый непривычный свет, лившийся из крохотных стеклянных шаров, болтавшихся на тонком проводе под потолком. Такие же шарики-лампочки, напоминавшие маленькие садовые груши, были и в школе. И тоже светили допоздна.
Но сегодня было воскресенье, потому окна двухэтажного здания были темны. Савка осторожно выпрямился и сделал несколько неуверенных шагов по крыше, направляясь к торчавшей из центра её конструкции, распускавшей в сторону деревни два длинных чёрных провода. По ним и бежало электричество, рождавшееся где-то в школе или рядом с ней, точно Андрей об этом не знал и чёрных проводов побаивался. Потому что верил матери, Викторине Силовне и дяде Даниле, которые строго настрого запрещали эти провода трогать.
Савке же было интересно, что случится, если нарушить запрет.
- Савка! Вертай назад! - Андрей взволновался не на шутку. Если минуту назад он ещё надеялся, что друг отступит от своей задумки, то теперь испугался. Но Савка, чувствуя волнения Андрея, только раззадорился и ускорил шаг.
- Я усё проудумав! - гордо сообщил он и протянул к проводу стальной прут, конец которого утопал в куске резины. За эту резину Савка и держался, - Я тольки трану и усё.
- Не надо, Савка! Пожалуйста! - Андрей уже не прятался, подпрыгнул на месте, задрав голову наверх.
- Боязливец, - повторил друг и протянул руку вперёд. На конце прута с  жутким  треском расцвёл огненный цветок, рассыпавшийся снопом искр, Андрей с криком присел, прикрыв голову руками. Свет в деревне погас.

***
Польша, Фронтсталаг 113, Щёцин, ноябрь 1941 года.

- Двигай ногами, свинья, - Волков получил чувствительный тычок в поясницу, но виду не подал. Боль притупилась,основной её очаг зрел в левом виске, грозя вскорости завладеть головой. Его вели по гулкому коридору. Сегодня Волков мог самостоятельно передвигать ноги, потому допрос можно было считать лёгким.
- Добрый день, фройляйн Хартманн, - один из конвоиров кивнул шедшей навстречу девушке, одной из стенографисток, судя по одежде и поджатым губам. Но прежде чем немецкий солдат отвлёкся на девушку, Андрей остановился. Он не хотел останавливаться, но ничего не смог с собой поделать, точно схватился за оголённый провод. Тут же его опять ударили, заставляя продолжать путь. Тонкий, едва уловимый запах чернил, заправляемых в печатную машинку, светлые локоны, глубокий взгляд, строгие черты лица. Он узнал её мгновенно - немецкую девочку, с которой провел одни из самых страшных часов в своей жизни. Но именно потому, что он был с ней - пребывание в фашистских застенках не казалось таким уж ужасным. С ней и с польским парнишкой по имени Кшиштоф.
Бок отозвался фантомной болью. Рана не затянулась окончательно, где-то внутри ещё жил этот узел боли, готовый в любой момент превратиться в клубок плотоядных червей. Андрей оглянулся Лауре вслед, но это стало поводом для нового пинка.
- Чего пялишся, недочеловек? Пшёл!
Солдат, приветствовавший Лауру, разозлился не на шутку. Но почему? Что его связывает с этой девочкой? И почему Андрей задумался об этом?
Пленный продолжил путь, не обращая внимание на слова и тычки. Конвоиры переговаривались друг с другом, Андрей плохо понимал их. Немецкий язык всё ещё оставался для него загадкой, за исключением нескольких простых слов, которые он узнавал.
"Я всё ещё жив. Это ваша ошибка."
Он привык так думать. Артиллерист ещё не знал, чем обернётся тот план, который они разработали вместе с товарищами, лёжа ночами на жёстких, как промёрзшая земля, нарах. Но просто так умирать никто из советских солдат не собирался. Встреча с Лаурой приободрила артиллериста. Он успел заглянуть ей в глаза и этого мгновения было достаточно, чтобы понять. Она узнала его. Что бы это не значило.

+1

23

Этого типа Лаура не любила. Скользкий он какой-то был и слишком уж охочий до пошлых шуток. Однако, с ней, с Лаурой, всегда показательно вежлив и осторожен. Но в глазах всё та же неуёмная похоть и злость. Лаура его побаивалась, но разговаривала  всегда по уставу. Вела себя скромно и старалась не оставаться с ним наедине. А он как будто искал встречи. Лу беспечно делала вид, будто не замечает полуубыбок и взглядов в её сторону, но долго так продолжаться не могло. Рано или поздно пришлось бы объясняться. Но пока обходилось. Лу, чтобы отговориться и никого не обидеть, уж почти придумала романтическую историю о чести и верности единственному, кому она обещала руку и сердце и чьё имя обязалась хранить втайне, пока война не закончится, потому что долг военного превыше всего, а свадьбы да веселье – удел мирного времени.  Ещё немного, и она сама бы поверила в эту сладкую сказку. Если бы не сегодняшняя встреча.
Матис Хелфрид, так звали солдата, привычно улыбнулся Лауре. Лу остановилась… но смотрела не на него, а на русского парня, которого было почти невозможно узнать, но она узнала, и он, кажется, тоже её узнал. Мгновение, когда их взгляды встретились, казалось, застыло в вечности. Матис не мог этого не заметить.
Лу испугалась, увидев неприкрытую злость на лице немца, когда тот сорвался на пленном. Едва удержалась от того, чтобы помешать ему. Нет, нельзя! Достаточно одного опрометчивого поступка. Второй уже не простят. Ни сестра, ни её покровители, не помогут. Поэтому Лу заставила себя вежливо улыбнуться солдату и ответить на приветствие.  А потом пойти дальше, ровной походкой, как будто ничего из ряда вон выходящего не случилось.
Случилось! Ещё как случилось! Лаура, не теряя лица, дошла до ближайшей уборной, с кем-то ещё вежливо поздоровалась по пути, но, едва закрылась дверь кабинки, рассыпала на пол документы, которые несла, опустилась на колени и зарыдала, закрыв лицо руками и размазывая по щекам тушь.
На её счастье, никто не вошёл и не увидел её, пока она плакала. Понимая, что чем дольше она здесь находится, тем выше вероятность попасться кому-нибудь на глаза, Лаура поднялась с пола, вытерла слёзы, умылась холодной водой, потом собрала бумаги, оправила форму и вышла из уборной, продолжая свой путь. Только распухший нос и покрасневшие глаза выдавали недавние слёзы.
[AVA]http://sd.uploads.ru/6HeG4.png[/AVA]

Отредактировано Laura Hartmann (2016-10-04 11:49:09)

+1

24

Серо-коричневые дни, угольно-чёрные ночи, разрезаемые лучами прожекторов, наполненные лаем собак, оглушающими злыми выкриками и стуком каблуков подбитых сталью сапог по бетонной площадке. Изредка это однообразное бесконечное месиво из сменявших друг друга и предсказуемых до тошноты событий раздирал на части вой сирены, что бы оборваться резкой автоматной очередью, или лаем спущенных с поводков овчарок. После чего всё вновь возвращалось на круги своя. Однако, так не могло продолжаться вечно.
Ряды одинаковых серых бараков тянулись вдоль охваченного мотками колючей проволоки ограждения. Красноречивые знаки в виде черепов и скрещенных костей, аккуратно нарисованные на деревянных табличках, белели на фоне такой близкой и в то же время недостижимой свободы. Смотровые вышки поднимались над лагерем и утопали в клубах утреннего тумана. В это время совсем не было видно часовых. Но это не значит, что их не было.
Пленные молчаливым строем шли на рудник, что бы вечером вернуться в свои норы и забыться тревожным лихорадочным сном. Скудная пища резала желудок, постоянное напряжение убивало волю, сообщения на ломанном русском, больше похожем на какую-то пародию на родной язык, что разносились из репродуктора, предвещали лишь смерть в муках и полное отсутствие надежды на будущее. "Москва пала. Фашистское командование празднует победу над Советским Союзом. Ленинград сравняли с землей. Города России охвачены пожарами. Красная Армия позорно бежала, оставив поля сражений. Белоруссия, Украина, Казахстан, Кавказ... Одна за одной все республики сдаются на волю победителя. Иосиф Сталин убит. Оставшееся советское командование уничтожено. Скоро весь мир падёт под натиском Третьего Рейха. Недочеловеки должны радоваться, высшая раса укажет им их предназначение."
- Красиво плетёт, - Волков зло глянул на репродуктор, дрожащий от напряжения, точно передававший лихорадочный блеск глаз того гения, что сочинял столь абсурдные небылицы. Речь неизвестного продолжалась. Фразы метались по кругу, день за днём вдалбливая в мозг чудовищную небывальщину. Как такое могло случиться всего за пару месяцев? К физическому голоду примешивался информационный, душивший даже сильнее отсутствовавшего в желудке куска хлеба.
Андрей шагал в строю колонны в сторону барака и думал об этом. А ещё о том, что они с товарищами решили прошлой ночью. Да, фашистская пропаганда работала на полную катушку. Но она не смогла задавить в Андрее идею. Сообщения о победе нацистов казалось Волкову ложью ещё по нескольким причинам. И одной из них была, как это не странно, та самая немецкая девочка, что встретилась ему в коридоре несколько дней назад. В её глазах он не увидел ни грамма гордости победителя. А уж она-то должна была знать правду! Как жаль, что они не могут встретиться вновь. Поговорить. Пусть так же, как в прошлый раз, едва понимая друг друга.
Запах чернил, стук клавиш пишущей машинки, строгие светлые локоны, пристальный взгляд голубых глаз. Он хорошо запомнил чёрный росчерк сажи на её скуле, хотя в тот момент не видел ничего, кроме нечётких световых бликов. Это она его ранила. И она же помогла вернуться с той стороны. Она и бедняга Кшиштоф.
Надежда, непонятная вера в свой народ. Они не покидали пленных советских солдат никогда.  Как и мысль о побеге. Все попытки разобщить пленных, провокации и подсадные заключённые, да ещё с десяток других мер, призванных заставить лагерное население кидаться друг на друга, подобно взбесившимся зверям. Всё это не принесло ожидаемых результатов. Даже наоборот. И впервые за всё время плена Андрей вдруг понял, что они с товарищами смогут сделать задуманное. Вот только...

***
7 июня 1926 года, Ляховичи, Белоруссия.

Весёлый плеск Ведьмы заглушали радостные детские крики. Сегодня выдался погожий денёк и вся детвора Ляховичей собралась на диком берегу говорливой речки, что бы насладиться купанием и летним солнцем. Здесь же околачивались Андрей и Савка - два неразлучных друга и одноклассника. Закончился их первый учебный год, наступили каникулы. Волков ещё не успел привыкнуть к этому, свежи в голове воспоминания об уроках, рассказах учительницы Викторины Силовны, звонках на перемену и домашних заданиях, которые Андрей старался выполнять с особенным тщанием. Мама часто повторяла, что учиться крайне важное и очень ответственное дело. Что Андрей должен со всем вниманием, на какое способен, слушать учительницу и вникать в задаваемые задачи. Пока что задачи эти были не такими уж и сложными. Даже Савка, который учился  не хуже Андрея, но постоянно говоривший о трудностях этой самой учёбы, мог с ними справиться в два счёта.
Но сегодня был выходной. И таких выходных впереди у мальчишек и девчонок, вставших на тернистый путь постижения знаний было ещё очень и очень много. Целых три месяца.
- Как же долго ждать... - сказал Андрей, вернувшись домой с последнего урока, - Скорее бы следующий учебный год!
-Эй, Андрейка! - черноволосый друг подскочил к Волкову и хлопнул его по голой спине холодной мокрой рукой. От неожиданности мальчик вскрикнул, а Савке только этого и надо было. Засмеявшись, он с размаху сел на серый песок, разметав его во все стороны.
- Чаго делаишь? - спросил он, глядя на ровные ряды речных камушков, которые Волков подбирал всё утро. За спиной Савки в текучей речной воде плескались детишки всех возрастов. На берегу сидели ребята постарше. Следили за младшими братьями и сёстрами или же просто отдыхали.
- Задание на лето, - честно ответил Волков.
- Тю! Зачем? Щёж рана! Пойдём лучше завтра рыбу удить.
Савка знал о любви Андрея к этому делу и потому заранее знал ответ друга.
- Пойдём! - радостно вскинул голову мальчик, - Я как раз хотел тебе предложить!
- Вот и складно, - Савка подмигнул Андрею и махнул рукой в сторону, где река круто изгибалась, поворачивая налево. Ведьма обнимала Ляховичи с южной стороны, образуя этакую серебристую подкову, как раз в том месте рыбы водилось в достатке.
- Тогда завтра, как только солнце покажется, мы уже там будем! - горячо включился в дело Волков, - Я сбегаю мамке скажу!
- Бяжи-бяжи, я покуда твою справу посторожу, - кивнул Савка.
Андрей бросился наутёк, оставив друга не берегу. Тот почесал в затылке и посмотрел в сторону реки. Рыбалка Савке самому очень нравилась.

***
Польша, Фронтсталаг 113, Щёцин, ноябрь 1941 года.

Артиллерист повалился на жёсткую койку, чувствуя прогорклый запах гниющей соломы. Снаружи было свежее, но здесь, за продуваемыми всеми ветрами стенами бараков - спокойнее. Сосед сверху, расспрашивавший Андрея о родных местах, умер вчера утром. Не проснулся. Это событие усилило и без того бушевавшую в душе глухую злобу. Хотелось действовать, но время ещё не пришло. Артиллерист до боли сжал челюсти, представляя, с каким наслаждением врезал бы по холёной фашистской харе, допрашивавшей его два дня назад. Сволочи. Они ещё получат своё.
Волков закрыл глаза, мыслями покинув стылый барак. Он опять вспомнил свежий тёплый ветер, дувший с левого берега Ведьмы. Вспомнил солнце, вспомнил зелень свежей травы, тянущейся к небу новыми побегами, вспомнил деревенскую детвору, с гиканьем и свистом несущуюся вдоль берега за самодельным воздушным змеем. Ах нет, змей был уже потом, а тогда...

***
8 июня 1926 года, Ляховичи, Белоруссия.

Утро было тихим и спокойным. В воздухе разливалась предрассветная свежесть. Ночная прохлада нехотя покидала землю, цепляясь за кусты и стены домов, прячась в густой тени и на берегу реки. Ведьма, укрытая плотными облаками тумана, лениво журчала, перенося свои воды вперёд, огибая деревню и исчезая за горизонтом.
Андрейка вышел на улицу и огляделся по сторонам, в поисках Савки. Ляховичи ещё спали. Однако, вскоре деревня пробудится и начнётся новый день. Такой же солнечный и тёплый, как вчерашний. Об этом говорила чистейшая линия горизонта, уже подёрнувшегося предрассветной дымкой. Жёлтый край неба медленно переходил в глубокую синеву, ещё не расставшуюся со звёздами. Андрей вдохнул полной грудью и тут увидел Савку. Друг шёл в его сторону от реки. Дом Волковых стоял на второй линии, от Ведьмы его отделяло соседское жилище и череда низеньких пристроев. Огород уходил в другую сторону.
Соседи у Волковых были очень интересные. В доме, стоявшем почти на самом берегу Ведьмы, жил старик по имени Лукьян и его внук Егор. Внуку было уже 17 лет и он в силу своего немаленького возраста с Савкой и Андреем не водился, зато старик Лукьян детишек привечал. Бывало, сидел вечерами на крыльце своего дома, смотрел на реку и чинил снасти (дед, как и его внук, были заядлыми рыбаками). А ещё рассказывал истории, послушать которые сбегались мальчишки и девчонки со всех Ляховичей. Чего не говори, а повезло Волковым с соседом!
Тихо заворчал рыжий лохматый дворовый пёс Яра, поднял голову, выглянул из будки. Для порядка тихо гавкнул и зевнул во всю пусть, показав ряд жёлтых клыков. Звякнула цепь.
Внезапно, предрассветную тишь прервал детский голос.
- Прывет! - Савка махнул рукой и тут же согнулся пополам под непосильной ношей. Андрей заметил в руках мальчика большую стальную сетку, полную ещё трепещущей мокрой рыбы. Савка довольно ухмыльнулся.
- Я уже закончил, а ты тока прачнувся!
Он с деланным укором покачал головой и остановился у калитки.
- Отворяй, чаво встал?
Андрей, ничего не понимая, сложил удочку и ещё пустую коробку для червей на крыльцо, и побежал к калитке, на ходу вытягивая шею. Савка положил сетку с рыбой на землю, от неё сразу же во все стороны расплылось тёмное мокрое пятно. По всему выходило, что друг наловил свою добычу совсем недавно. Вот молодец! Наверное всю ночь на реке просидел!
Но с другой стороны, Андрею было обидно. Уговаривались ведь вместе порыбачить! А теперь выходит, что Савка всё сам сделал и даже не предупредил!
Волков отпер недавно смазанную калитку и впустил друга во двор. Яра опять заворочался в своей будке, но Савку он прекрасно знал, потому привередничать и показывать характер охранника не стал. Яра был уже старым псом, огромным, дворовой породы, с жёлтыми мудрыми глазами и большими лапами. Однако, если пёс хотел быть страшным, он мог превратиться в настоящего злого волка. Андрей Яру очень любил.
Савка шутливо пихнул друга плечом и вручил ему свой трофей.
- Не кинь по дороге, - сказал он.
- Но почему ты мне отдаёшь? Давай до дому помогу оттащить, - предложил Андрейка, чувствуя, что сетка вот-вот выскользнет из рук, до того она была тяжела. И как только щуплый Савка умудрился её притащить сюда? Чудеса!
- Андрюшка, вы разве уже воротились? - удивлённый вопрос задала выглянувшая на улицу мама. Она как раз повязывала платок на голову, готовилась к походу в сторону деревенского колодца. Андрейка собрался было рассказать всю историю, но Савка неожиданно вылез вперёд и сообщил:
- Мы принесли рыбу, тёть Маш, - радостно сообщил он, - Ваша половина!
Женщина всплеснула руками, глядя на полную сетку, что едва не роняли мальчишки. Рыба в ней ещё трепыхалась, но всё меньше и меньше.
- Какие молодцы! Настоящие добытчики!
Мама так обрадовалась, что у Андрея язык не повернулся сказать, что всё это сделал Савка. Однако, Волков предпринял ещё одну попытку восстановить справедливость.
- Мама-а, а ведь это всё...
Савка вдруг пребольно ткнул Андрея острым локтем в бок. От неожиданности мальчик осёкся, за это время мама подхватила рыбу и унесла в дом. Савка протопал следом, оставляя на крыльце отчётливые мокрые следы босыми ногами. Яра опять уснул, шумно вздохнув о чём то своём, собачьем.
- Чаво встал? Идём, я помогу чистить! - друг сегодня был особенно весел и бодр, - Потом сваю часть вызьму!
Андрейка поджал губы и пошёл следом. Он твёрдо вознамерился открыть маме правду, но вышло совсем иначе.
Уже вечером, когда от Андрейкиной части улова осталось всего-ничего, в дом Волковых постучали.
Мальчик в это время сидел за столом у печки и рисовал химическим карандашом реку и сидевшего на берегу рыбака. По мнению Андрея получалось очень не дурно. Натурой юному художнику случили сложенные из маленьких палочек модельки. Видимо, поэтому рыбак отличался особенной худобой и в талии мог посоперничать с собственной удочкой.
Брат Андрея Митенька ворочался в своей люльке неподалёку и, пуская пузыри, тянул ручонки к потолку. 
В сенях слышался невнятный разговор. Судя по старческому голосу, в гости заглянул сосед - дед Лукьян.
Когда Андрей почти закончил рисунок, к нему подошла мама. Волков спиной почувствовал не ладное, а в следующую секунду словил такой сильный подзатыльник, что чуть носом в столешницу не врезался.
- Ах ты поршивец! - мама была очень зла, её щёки алели от непонятного гнева, в глазах стояли слёзы, - Ты что натворил?!
Андрейка вскочил на ноги и вытаращился на мать. Он честно не понимал, в чём его обвиняют, что и сказал.
- Он ещё выспрашивает! - мать всплеснула руками и бессильно привалилась к печке. Из её глаз полились слёзы. Митенька тоже забеспокоился и заворочался сильнее.
- Что случилось, мама?! - Андрей подскочил к ней, забыв обо всём на свете.
- Отойди от меня, вор несчастный. Стыд-то какой! Позор! За что, господи!..
С этими словами, мать удалилась прочь, бросив напоследок плачущим голосом.
- Ты наказан. Никакой реки. Подумать только! Как теперь людям в глаза смотреть!
Аукнулась Савкина непростая рыба. Оказалось, что друг Андрея вовсе не сидел на реке всю ночь. А просто пришёл туда раньше и обнаружил чью-то поставленную с вечера ловушку, полную рыбы. Место было полноводное, речных обитателей тут водилась тьма. Савка покумекал и решил, что если заберёт из ловушки часть улова, она моментально пополнится новой рыбой и никто ничего не узнает. Мальчик обчистил  её и приволок сетку с краденым Андрею домой. Ничего не подозревавшая Мария Прокофьевна, мама Андрея, похвасталась у колодца удачей своего сына. Савка и тут постарался, от щедрости души поделившись заслугами с другом. Так история дошла до соседей, которые и пострадали от рук злоумышленника. Савка во время своего чёрного дела, нечаянно испортил ловушку и рыба в неё больше не попала.
Когда до Андрея дошёл весь смысл произошедшего, он с Савкой поссорился. Они даже подрались. Особенно Волкову было обидно за маму. А ещё за себя и свою нерешительность. Ведь если бы он тогда как следует расспросил бы Савку о его подвиге, наверняка бы выяснил правду и ничего бы не случилось... Мальчишки поругались, как и полагается, навсегда.  То есть до следующей недели, когда Савка вновь встретил Волкова на берегу реки и виновато попросил прощения. Андрей и сам уже места себе не находил. Ему не хватало лучшего друга и он с радостью протянул Савке руку в знак примирения. На следующий день всё уже забылось, да и дед Лукьян о случившемся не вспоминал, всё с той же охотой рассказывая мальчикам интересные истории и чиня испорченные рыболовные снасти.

***
Польша, Фронтсталаг 113, Щёцин, ноябрь 1941 года.

- Здесь провокатор. Здесь. Рядом. Но я не уверен, кто именно, - хриплый шёпот пробился сквозь муть навалившейся усталости. Волков с усилием разлепил точно высохшие с обратной стороны веки и посмотрел в темноту, туда где угадывалось лицо говорившего. Это был Степан Ивашов. 106433, номер, шедший сразу же за номером Волкова.
- Знаю, - Волков медленно моргнул, чувствуя, как веки царапают воспалённые глазные яблоки. Жажда мучила артиллериста ещё с утра, но утолить её было нечем.
Ивашов кивнул, облизал пересохшие губы.
- Надо выяснить. Передай Зимцеву и Шелкачёву. Завтра в полночь.
Андрею казалось, что эти слова гулким эхом отразились от стен барака. Но это было не так. Ивашов шептал еле слышно, чуть шевеля потрескавшимися губами. Глаза его блеснули в свете пробившегося сквозь щели в стене луча прожектора. Белый круг ослепительного света блуждал по внешней стене барака, бегая из стороны в сторону. На смотровой вышке сменился часовой.

+1

25

[AVA]http://sd.uploads.ru/6HeG4.png[/AVA]Лаура окончательно потеряла покой. Несколько ночей назад она засыпала хоть и в тревоге, нормальной для военного времени, но в то же время как-то мирно и спокойно. Ночь приносила облегчение от монотонной дневной службы. Позволяла мечтать. Лу любила представить перед сном, как война кончится, как она встретит какого-нибудь молодого и непременно богатого молодого человека, как они отправятся на лодочную прогулку и где-нибудь в тихой заводи, под лягушачье кваканье и стройную трель кузнечиков он сделает ей предложение и подарит кольцо. И тогда служба уйдёт в далёкое прошлое, останется нечётким воспоминанием, а впереди будет прекрасный новый мир, залитый солнечным светом.
Вот только лагерь, окружённый колючей проволокой и мрачными наблюдательными вышками никак не сочетался с этими мечтами.
В сторону, где обитали заключённые, Лу старалась без особой необходимости не ходить. Все эти тюремные атрибуты обладали потрясающим свойством портить настроение. Теперь же её как магнитом тянуло туда. Не смотря на то, что там было грязно и страшно. Зато там был тот парень – Андрей Волков. Лаура понять не могла, чем он так привлекает её. Возможно, дело было в некоем запрете, который так хотелось переступить. Чужак, враг, низшая раса – от этих слов веяло запретом, возбуждающим женские мечты. Андрей Волков был опасен, Лу чувствовала это почти инстинктивно, но сей незамысловатый факт только подливал масла в огонь. Возможно, Лаура хотела только заполучить запретную игрушку, но этого было достаточно, чтобы потерять покой.
Впрочем, нет. Было что-то ещё. И уверенность в том, что это что-то никак не получит одобрения сестры. Потому Лаура боялась даже попытаться разобраться в истинной природе своего состояния.
Этой ночью она вновь не могла заснуть. Всё ворочалась, а стоило приблизиться к границе сна, перед ней вставали его глаза, она вздрагивала и просыпалась.
Утром Лу выглядела растерянной. Ей казалось, будто она только и собирает на себе косые взгляды. Будто все вокруг неё что-то подозревают. Или читают её мысли.
Весь день у Лауры всё валилось из рук.
- Влюбилась, что ли? – усмехнулась секретарша Марлен Зорге, проходя мимо её стола и наблюдая, как она путается в бумажках.
- Я? Нет… - невнятно ответила Лаура и покраснела.
Марлен истолковала румянец по-своему.
- Да ладно, я ж вижу, как он на тебя смотрит, - весёлым шёпотом пропела она.
Лаура вздрогнула. Откуда она…
- Да не трясись ты так, как преступница, честное слово. А я-то тебе ещё и завидовала. Самую малость.
- Ты? – ещё больше удивилась Лу. – Почему?
- Шутишь? С тебя сам Матис Хелфрид глаз не сводит, а ты?
Хелфрид? Лу не сразу сообразила, при чём тут он. И снова вспомнила ту встречу в коридоре. Значит, кто-то заметил. И поползли слухи. Ну, конечно, никто не мог подумать, что младшая Хартманн обратит внимание на пленного. Конечно же, всё дело в Хелфриде.
Лу поморщилась.
- Он просто бабник. Он на всех смотрит.
- Любой бабник когда-нибудь должен остепениться. Да и жених он выгодный.
- Нравится? Забирай! – Лу немного успокоилась. Разговор переходил в безопасное русло. И хотя сама она не любила подобных разговоров, это лучше, чем обсуждать пленного русского. О той истории никто не должен вспомнить. Да и сама Лу рада была бы забыть, вот только никак не давали покоя глаза, цветом напоминающие волчью шерсть…
- Уж я бы забрала, да только он на тебя заглядывается. И больше ни на кого уже не смотрит.
- Так уж ни на кого?
- Представь себе!
- Да я с ним и не знакома-то вовсе. Так, виделись по службе. И всё. Я даже не разговаривала с ним.
- А ты поговори. Вдруг предложение сделает?
- А если… - Лу хотела было признаться, что Матис Хелфрид ей неприятен, но прикусила язык, понимая, что встреча с ним может стать хорошим поводом не вызывая подозрений подобраться поближе к Волкову. И хоть одним глазком ещё раз на него посмотреть.
Собеседница, впрочем, расценила её замешательство совсем по-другому.
- Не проверишь, не узнаешь. Но только не делай первый шаг! Это дурной тон. Просто покажись ему на глаза, понаблюдай незаметно, дай намёк на то, сто тебе приятно общение с ним. А дальше он сам всё сделает.
- Думаешь, стоит?
- А как же! Ну, я, конечно, завидовать буду, но на меня он всё равно не смотрит, а так хоть ты будешь счастливой и богатой, в гости позовёшь, когда война кончится. Ты ведь позовёшь?
- Позову, - подтвердила Лу, не уточняя, что точно не к противному Хелфриду, от одной только мысли о котором Лауру тянуло сморщить нос.
В голове у неё начал зреть озорной план.

Отредактировано Laura Hartmann (2016-12-02 09:01:39)

+1

26

Это была очень долгая ночь. И не менее долгое утро. Волков старался делать вид, что ничего особенного не происходит. Да ничего и не происходило.  Всё те же пинки надзирателей, всё та же непомерно тяжёлая работа, всё те же серые лица его товарищей, всё та же набившая оскомину пропаганда. И посреди этой мешанины звуков, образов, пробиваясь сквозь непомерную усталость и глухую ненависть, раздался тихий женский смех. Откуда он прозвучал, артиллерист не понял. Вероятно, в его собственном воображении, потому как смех этот совершенно не был похож на каркающий клёкот, издаваемый немцами. Родной, далёкий тихий. Андрей на секунду прикрыл глаза, точно отгораживаясь от окружающего мира, опять возвращаясь туда, с чего всё это началось. Домой.

***
30 сентября 1927 года, Ляховичи, Белоруссия.

Погода сегодня выдалась на редкость солнечной и приятной. Уроки в школе закончились, можно было возвращаться домой, но Андрею этого совсем не хотелось. Тем более, что мальчику поручили важное и ответственное дело - проведать больного друга и одноклассника Савку и передать ему домашнее задание. Почему-то Андрей был уверен, что хитрый Савка симулирует. Водился за другом такой грешок. Но в этот раз Волков оказался неправ. Друг и правда заболел, причём так сильно, что Савкина мама, тетя  Ганна,  Андрея к другу не пустила. Савка крепко спал и температурил, и Волков сам согласился с тем, что тревожить его не стоит. Оставив школьное задание у тети Ганны, Андрейка с чистой совестью вышел  на улицу и спустившись по двуступенчатой лестнице, оказался за калиткой на центральной деревенской улице. По ней как раз катила гружёная клетками с курами телега какого-то незнакомого возницы. Вероятно, заезжий торговец. Андрей проводил скрипучую квохчущую и разбрасывающую во все стороны белые перья конструкцию и направился куда глаза глядят. Без Савки шататься по деревне было скучно, потому Волков, спустя какое-то время, решил вернуться домой и приняться за свою часть уроков. Осеннее солнце казалось каким-то приглушенным, точно накрытая газетой лампочка, но отчего-то даже от такого солнца было жарко. На ходу расстёгивая верхнюю пуговицу рубашки, Андрей вдруг остановился, как будто наткнулся на невидимую стену. Странно, но его остановил звук. Еле слышный, далекий, но невообразимо красивый, завораживающий, волшебный!  Так ему показалось... В первое мгновенье Андрей подумал, что откуда-то зазвучала невероятная музыка... Но нет, это был смех. На противоположной стороне улицы, у выкрашенного зелёной краской забора, сидела на корточках девочка и, тихо смеясь, играла с чёрным беспризорным лопоухим щенком. Пёсик радостно скакал вокруг неё, изображая свирепого пса, грозно рыча, пытался ухватить за прутик, которым девочка водила в пыли, вычерчивая узоры.
Андрей знал эту девочку. Это была новенькая. Хотя пришла она к ним в класс год назад, но, тем не менее, для него так и осталась "новенькая", так как  Волков отчего-то совсем её не знал. Фамилия её Плетнёва и жила она почти на самой окраине Ляховичей в неприметном доме с родителями. Девочка была ничем не приметная, худенькая, как травинка, с двумя тоненькими серыми  косичками которые лежали на спине двумя строгими параллельными линиями. Светло-голубые глаза казались чуть ли не прозрачными, да  и сама она была какой-то невидимой.
Плетнёва вела себя тихо, как и полагается новеньким, но странно,  она совсем не выглядела растерянной, наоборот , от неё исходила  какая-то спокойная, добрая уверенность. Дружбы ни с кем не искала, но одноклассников не сторонилась, однако, в шумных играх участвовала только когда позовут, чаще была занята своими мыслями,  не  в пример другим девочкам, которые каждую перемену устраивали  весёлые  игры, громко смеялись и вели шумные разговоры. С Волковым же и вовсе никогда не разговаривала. Учеба давалась Плетнёвой легко, она безотказно помогала другим, спокойно радовалась чужим успехам.  Учителя и ученики хорошо к ней относились. Новенькая сидела за первой партой, прямо перед учительским столом. Старательно записывала в свою тетрадь каждое слово.
В общем, ничего примечательного, обыкновенная.
Необыкновенным был только задумчивый взгляд, который просто обезоруживал Волкова. Под её взглядом Андрей  ощущал себя каким-то дураком: шутки его, над которыми покатывался со смеху весь класс, становились глупыми, розыгрыши одноклассников - идиотскими, беготня, мальчишечьи потасовки и шалости - просто дурацкими! Волков прекращал сразу все свои веселые и грубоватые игры и шутки под её взглядом, чем нимало удивлял одноклассников, особенно Савку: "Ты чего?? Ну чего ты?!"  Разве можно объяснить лучшему другу  то, чего сам не понимаешь? Он вовсе не был влюблен в Плетнёву, ещё чего! В классе были девочки - ого-го! Вон Нюрка - щеки, что свекла, а косы! Это тебе не крысиные хвосты, как у некоторых.  А голос какой - запоет, так в Правлении слышно.
Но сейчас, слыша, как вечно серьёзная и задумчивая Плетнёва смеётся, Волков оторопел. Это казалось таким удивительным и неожиданным, что он очнулся от наваждения лишь спустя несколько томительно долгих секунд.
А Плетнёва так и не обратила на замершего столбом Андрея никакого внимания, продолжая свою игру с четвероногим другом. Волков хотел было подойти к девочке, да чего-то застеснялся, замялся, но тут же  сам на себя разозлился и, на зло себе, подошел.
Он представил, как улыбка моментально слетает с её лица и Плетнёва опять превращается в серьезное приведение. Не хотелось разрушать этот её радостный момент. Однако, ничего подобного не произошло. Плетнёва, увидев Андрейку еще сильнее рассмеялась и сказала, указывая на щенка : "Правда, смешной?"  Андрей радостно кивнул и включился в игру, как оказалось не надолго, ибо подошла к ним женщина одетая так,  как никогда ещё Андрейка не видел: туфли на каблуке,  в легком светлом пальто и шляпке. Она была, как две капли воды похожа на Плетнёву. Вежливо поздоровавшись с Андреем, женщина, со словами: "Светлана, я опаздываю, нам нужно спешить!", увела одноклассницу Андрея с собой.   Будет ли конец сегодня чудесам и неожиданностям?   
"Светлана? Так её зовут Светлана?!... Я не знал её имени целый год! Плетнёва и Плетнёва! Но Светлана - это же не имя девочки, это музыка, это весна, это яблони цветут, это солнце, это... тот её смех!"
Ступор был недолгим, но удивительно радостное чувство осталось. Потом Волков просто продолжил свой путь домой, но у поворота к дому невольно оглянулся. Светлана с мамой  всё ещё шли в дали по дорожке, а чёрный бездомный  щенок бежал за ними размахивая ушами и хвостом. В этот миг Волков позавидовал ему.  Андрею очень хотелось идти рядом с ней, просто идти рядом и все. Что тут такого?
Дома он спросил маму, не знает ли она Плетнёвых? 
- Это каких Плетневых, тех что из Ленинграда год назад приехали? Врачей? Кто ж их не знает, врачей-то этих! Да они нашу деревенскую богодельню настоящей больницей сделали! Сестру мою Прасковею сам Николай Николаевич оперировал, так она с тех пор, как заново народилась, козочкой скачет, а то все крюком ходила!  А Александра Викторовна какой врач! Наши бабы не нахвалятся. А тебе зачем про Плетнёвых-то знать?
- Да так.., дочка их в нашем классе учится,  - неохотно ответил Андрей, переваривая информацию.
- Тю! - удивилась мать, - А я думала, что она младше тебя года на два, уж больно худенька детына! Така худенька!  Прасковея сказывала, что девочка всякий раз матери в больнице помогает - градусники больным раздает, газеты читает. Такакя славная девчушка, добрейшей души! А однажды, - вот смеху-то,  - у больничного кота из зубов мышку отобрала! Аха-ха-ха, - рассмеялась мать, - Жалко мышку  стало! Гутарють, что лечила потом, мышку-то! Светлая, добрая душа! Больные её прозвали Светлячок!  А она и вправду, как светлячок - у больных, глядя на неё, светлее на душе становится, -вздохнула мама.
"Не только у больных", - подумал Андрей, а вслух спросил:
- А чего это они из Ленинграда в нашу глухомань приехали?
- Сказывають, направила их власть наша, чтобы везде хорошие врачи были, чтобы людям по всей стране жилося лучше.
Конечно, уже в свои 13 лет Андрейка знал об этом легендарном городе, видел картинки в учебниках, учил наизусть "Люблю тебя, Петра творенье...", полюбил этот город заочно.  Но увидеть Ленинград своими глазами казалось невероятным! А Плетнёвы жили в нем! Это ли не чудо? Но сегодня это чудо стало ближе Андрею и он твердо понял, что обязательно побывает в Ленинграде.

***
Польша, Фронтсталаг 113, Щёцин, ноябрь 1941 года.

Смех больше не повторялся. И к вечеру артиллерист окончательно уверился в том, что ему почудилось. В самом деле, откуда здесь взяться человеку с таким добрым смехом?
Зато появилось кое-что ещё. Запах канцелярской бумаги, чернил и табака. Не той порошкообразной дряни, что Андрей чувствовал с неделю назад, ещё во время перевозки, а настоящего, хорошего. Едва уловимый тонкий запах уводил в сторону, к противоположной части карьера, где работали пленные. Там трудилась вторая часть обитателей барака, в котором зрел заговор.
К сожалению, проверить свою догадку Андрей не смог. До самого вечера запах не появлялся. То ли Волков перестал чувствовать его, то ли остатки табачного духа растворились окончательно.
Колонна пленных вернулась в свои бараки. Вновь наступила ночь. Холодная, тёмная, наполненная резкими звуками, стонами и нервными вскриками забывшихся тревожным сном людей.
Снаружи залаяла собака, через мгновение этот лай подхватило ещё несколько животных. Псы переговаривались недолго, вскоре наступила тишина, прерываемая доносившимися снаружи звуками.
Скрежет отпираемых ворот вырвал Андрея из забытья. Напряжённые пальцы разжались, выпуская на пол пригоршню сухой соломы. Андрей повернул голову и натолкнулся взглядом на осунувшееся лицо Ивашова.
- Не спи, - его голос казался каким-то сухим, и звучал так, точно кто-то встряхнул в стакане несколько древесных щепок.
Андрей мотнул головой, приложившись виском о край койки. Боль вернула бодрость всего на пару секунд, но этого было достаточно, что бы артиллерист восстановил контроль над собственным сознанием.
- Удалось? - так же хрипло и тихо спросил Волков. Он имел ввиду разговор прошлой ночи. Обитатели барака прекрасно знали, что среди них есть предатель, но его личность до сих пор оставалась тайной. И это ставило крест на всех попытках спланировать побег, пока среди них находится провокатор.
Сергей покачал головой. Это означало только одно. Земцов не смог. Андрей приподнялся на локте, глядя в разреженную светом снаружи темноту барака. Сейчас большая часть коек пустовала, часть пленных распределили в соседние помещения. То ли фашисты о чём-то догадались, то ли им так "повезло".
Щелкачёва тоже перевели и с самого утра о нём ничего не было слышно.
- Я попробую, - спустя какое-то время сказал Волков, облизнув потрескавшиеся губы. Язык казался куском наждачной бумаги, стало ещё хуже.
Ивашов молча смотрел на то, как Волков садится на койке. Медленно, точно плохо смазанный механический манекен.
Андрей сжал челюсти до хруста, глядя прямо перед собой, затем прикрыл глаза, шумно втянув носом воздух.

***
1 декабря 1927 года, Ляховичи, Белоруссия.

Снег огромными белыми хлопьями падал на отлив окна. Серое зимнее небо низко нависало над Ляховичами, почти сливаясь цветом с Ведьмой, скованной толстым слоем льда. Андрей сидел на уроке литературы и пытался представить, какого это будет провести раскрытой ладонью по жестяному отливу и собрать с него весь этот снег.
Савка наконец-то поправился и вновь превратился в того задорного и весёлого мальчишку, каким был в самом начале осени.
- Эй, Андрейка, - друг был лёгок на помине, резко ткнул Волкова в бок локтем, отчего все мысли в голове мальчишки разом перепутались. Тощий Савкин локоть наверняка мог пробить кусок древесины, если бы друг постарался.
- Чего тебе? - свистящим шёпотом спросил Волков, пригнувшись к самой парте. Викторина Симовна резко постучала карандашом по столу.
- Тишина в классе. Волков!
Андрейка резко вскинул голову и сделал вид, что ничего не случилось. Учительница секунду пристально на него смотрела, затем вернулась к чтению стихов. Волков физически ощутил, как краснеют уши. Очень не хотелось расстраивать учительницу. По классу поползли шелестящие шёпотки, впрочем тут же утихшие.
Тут взгляд Волкова упал на первую парту. Обычно он всегда видел там строго прямую спину Светланы с её параллельными ниточками косичек, но сегодня парта была пуста. Это показалось таким странным и неправильным, что Андрей едва не поднялся со стула, что бы удостовериться в верности наблюдений.
Савка принялся что-то чертить на уголке тетради. Андрей уселся поудобнее и постарался вслушаться в строки стихов. Они и правда были очень красивыми и складными, рассказывали о зиме, о красоте природы, спокойствии реки, спящей под ледяным покрывалом, но почему-то сосредоточиться так и не получалось.
Тут прямо перед носом Волква пролетела маленькая бумажка и ударившись о стену вернулись рикошетом обратно на парту. Савка был мастером по части таких штук. Записка оказалась очень короткой.
"Каток?"
Андрей кивнул другу и спрятал записку в карман. Так определились планы на сегодняшний вечер.
Звонок прозвенел так неожиданно, что Волков вздрогнул. Викторина Силовна захлопнула книгу и встала с места.
- На сегодня, пожалуй, всё, - как-то устало проговорила она, пропустив лёгкий вздох и посмотрела в сторону входной двери.
- Ах да,  ребята, кто сегодня передаст домашнее задание для  Плетнёвой?
Повисла короткая пауза, затем Люба Миронец подняла руку.
- Я могу отнести, всё равно рядом живу.
- Хорошо, - кивнула учительница, - Задержись на пару минут. Остальные свободны.
Под общий гвалт и радостные разговоры Андрей и Савка выкатились из класса. Уроки на сегодня были окончены. Но Волков вдруг поймал себя на мысли, что зря не поднял руку вперёд Любки.

***
Польша, Фронтсталаг 113, Щёцин, ноябрь 1941 года.

- Все здесь? - спросил Волков, не открывая глаз. Конторская вонь вернулась. И она совсем не была похожа на тот тонкий едва уловимый запах, что исходил от немецкой девочки. И в допросной пахло иначе. Странно, что артиллерист раньше не замечал подобного запаха, ведь если задуматься, он постоянно присутствовал. Был рядом, выделялся своей непохожестью.
- Все, - ответил Сергей, тоже оглядываясь по сторонам. Слева заворочались, послышалось невнятное бормотание, затем наступила тишина. Андрей открыл глаза и медленно выдохнул. А затем кивнул в сторону двери. Там, у самой стены, на нижней койке виднелось лежащее тело.
- Ты уверен? - одними губами переспросил Ивашов.
Волков помедлил немного и кивнул.

+1

27

На её месте должна была быть Марлен.
Нет. Всё правильно. Марлен – та ещё любительница мимолётных увлечений. Вздыхать в сторону Матиса Хелфрида она может сколько угодно. Но по-настоящему любит только себя и свои драгоценности, подаренные поклонниками. Хелфрид для Марлен – такой же источник дорогих подарков, как все остальные мужчины.
А для Лауры? Мерзкий самовлюблённый тип, для которого женщины – спорт, роскошное развлечение, не более того. Но ещё – способ, который можно использовать для того, чтобы ещё хоть один раз посмотреть в глаза цвета волчьей шерсти.
Марлен и Матис похожи. У Лу с Матисом, кажется, ничего общего. Тем лучше. От Лу он не ждёт подвоха. Думает, будто использует её. Что ж, настало время ему самому встать на место множества брошенных женщин. Лу вдруг осознала,  что в этой игре она находит долю удовольствия. Использовать человека, который сам привык использовать других – это так… интересно. Похоже на страсть. Так пусть же Матис спутает это с настоящей страстью! Пусть у него закружится голова, пусть он опьянеет от осознания собственной неотразимости.
Всё пусто. Мёртво, безразлично и пусто. Есть только цель. Остальное – не важно. Но так… вкусно, как самое дорогое вино. Теперь Лу понимала и Марлен, и Матиса. Использовать людей – приятно. Особенно, когда эти люди ни о чём не догадываются, а ещё лучше – думают, что ты у них на крючке, а не наоборот.

Лу рассчитала всё точно. Матис сегодня на посту. Он не сможет отлучиться, чтобы её проводить. Значит, сегодня ей никто не помешает свернуть не туда.
Так и случилось. Обратно она шла одна. Медленно, прислушиваясь к каждому шороху. Нельзя, чтобы её здесь видели. Но если увидят, есть причина – Хелфрид. И есть свидетели, которые видели их вместе. Конечно, это тоже нарушение. Она не должна было приходить с Хелфриду сюда. Для личных встреч есть другое время. Но лучше пусть она придёт к Хелфриду, чем к пленному русскому в глазами цвета волчьей шерсти.

Встреча оказалась неожиданной для неё самой. Она так стремилась ещё раз на него посмотреть, но совершенно не представляла, что скажет и как вообще это объяснит. Первым желанием было – развернуться и бежать. Но Лу поборола это желание. Весь мир вокруг провалился куда-то в пустоту. Лу забыла обо всём на свете. Она смотрела на него и не знала, что делать дальше. Глупая улыбка на грани с истерикой тронула её губы. Глаза защипало от навернувшихся слёз.
Надо было что-то сказать. Или сделать. 
- Как рана? – едва слышно спросила Лу. – Зажила? Больше не беспокоит?
[AVA]http://sd.uploads.ru/6HeG4.png[/AVA]

+1

28

12 августа 1938 года, Ляховичи, Белоруссия.

- Я уезжаю. Послезавтра, - Светлана Плетнёва тихонько вздохнула, взялась за тонкую косичку, принялась нервными пальцами выдёргивать кончики волос. Стёкла её очков казались матовыми из-за наклона головы.
- Вот как, - Глеб Григорьевич поцокал языком, - Что же, я очень рад тому, что ты приняла это решение. Твои родители...
- Да, именно поэтому. Я считаю, что это мой долг.
Девушка выпустила косу, и та упала тонким хвостиком на платье, потерявшись на фоне мелких цветочков ткани.
В кабинете было жарко, несмотря на промозглую сырость за окном. Дожди не прекращались с понедельника, и Ведьма превратилась из ленивой вялотекущей ленты-реки в бурный пенящийся поток. В Правлении было тихо. Работники сидели по кабинетам и занимались насущными делами. Конец лета выдался особенно трудным, после неимоверной жары, когда казалось, что солнце вот-вот расплавит саму землю, облегчение в виде нескончаемых небесных потоков возымело странное действие.
- Я поступила, - повторила она, - В Ленинградский.
- Ты большущая молодец, - председатель совета повернулся к девушке и широко улыбнулся, - Горжусь тобой! Не забудешь меня, старика?
Он лукавил. Какой из Глеба Георгиевича старик? Ему всего сорок четыре, в самом расцвете сил. Крепкий, широкоплечий, улыбчивый мужик с крупными чертами лица и такими же широкими ладонями. Даже тонкие пёрышки седины на висках, о которых он постоянно толковал, в его плотной тёмной шевелюре казались совсем незаметными.
- Не забуду, - серьёзно проговорила Светлана и опять схватилась за косу и наконец-то подняла глаза. Она видимо нервничала, хотя на её лице, как и раньше, не отражалось особенных эмоций.
- Что же, - повисла неловкая пауза и Глеб Георгиевич попытался её чем-то заполнить, - Мы организуем проводы. Всё как нужно.
- Нет, не стоит, - мотнула головой девушка и упрямо взглянула на председателя, - Я именно потому и пришла. Вы можете никому не рассказывать? Я не люблю... когда знают.
- Но... - он осёкся и усмехнулся, точно вспомнил нечто давно забытое, - Хорошо, воля твоя. Но я бы подумал, всё-таки событие! Событие! Медицинский, в Ленинграде! Ты такая молодец!
Он протянул ей руку, Светлана осторожно взялась за неё, печально улыбнувшись. Но председатель лишь крепко пожал её узкую ладонь.
- И всё-таки я расскажу. Но потом, через два дня. Договорились? В газете напишем, тебе пришлём экземплярчик, почитаешь, какая ты умница.
- Это можно, - столь же серьёзно ответила Плетнёва, - Я пошла. До завтра, Глеб Георгиевич.
- До завтра, товарищ Плетнёва.
Светлана вновь кивнула.
- Вот ведь, какая умница, - продолжил бормотать он под нос, когда девушка скрылась за дверью.
Волков тёрся в коридоре. Он ждал, когда председатель освободиться всего минут пять, но старательно делал вид, что пускает здесь корни как минимум часа два. То и дело ероша волосы, парень оглядывался по сторонам и стоило кому-то показаться в зоне видимости, тут же принимал жутко деловой вид, выставляя напоказ картонную папку, что держал в руках и пристально глядел на дверь с недовольной миной на лице.
Тактика помогла, вскоре деревянная преграда распахнулась, выпустив наружу Светлану Плетнёву. Волков, уже готовый высказать что-нибудь этакое засидевшемуся посетителю, точно язык проглотил. А вместо этого широко осклабился, шутливо отдав девушке честь.
- Привет науке!
Светлана тихо ойкнула, обошла парня по дуге и пробормотав под нос что-то отдалённо напоминающее приветствие, быстрым шагом направилась прочь, стуча каблуками по полу коридора. Андрей только вздохнул. Захотелось удариться лбом о стену, но вместо этого он лишь опять взъерошил волосы, глядя Плетнёвой в след.
- Чего замер, Волков? Ты по делу? - голос председателя вывел парня из ступора.
- А... Да. Я вот чего, - Андрей взмахнул картонной папкой, - А чего Светлана приходила?
Глеб Георгиевич приглашающим жестом указал внутрь кабинета.
- Эка духота у вас здесь, - Андрей переступил порог. Председатель закрыл за ним дверь и принял отчего-то очень задумчивый вид.
- Товарищ Волков, а вы болтать не будете? – вдруг спросил он. Андрей даже опешил. Это когда он успел прослыть треплом?
Но председатель уже забыл о своём вопросе.
- Наша Светлана поступила. Только тс-с-с, - он с неимоверно серьёзным видом погрозил Волкову кулаком.
- Я – могила! – Андрей приложил папку к груди, - Ах да, мы тут с ребятами покумекали, Савелий предложил одну оказию. Я пришёл посоветоваться.
- Посоветоваться? Вот это уже интересно, - подмигнул председатель, принимая из рук Волкова его манифест.
- Мы серьёзно, - отчего-то насупился Андрей. И вдруг моментально стал похож на того лохматого мальчугана, что всего каких-то десять лет назад плавал на другой берег Ведьмы, чтобы посмотреть, что там такое дымится.
Глеб Георгиевич усмехнулся, потёр подбородок.
- Нисколько в этом не сомневаюсь.
«Поступила. Значит, уже скоро?»
Пока Волков сбивчиво объяснял задуманное, мысли его то и дело соскальзывали в совершенно иное русло. Светлана. Девочка с именем-музыкой, взрослыми глазами и чистой душой, покидала Ляховичи. И он должен был поговорить с ней. Пока не стало слишком поздно.

***
Польша, Фронтсталаг 113, Щёцин, ноябрь 1941 года.

Андрей молча смотрел на частые ячейки решётки, увитой колючей проволокой и думал о том, что будет завтра. План пришлось корректировать прямо на месте. Нет, они точно ничего не знали и не стоило спешить с выводами и бросаться вперёд сломя голову. Или стоило? Ночь казалась бесконечно долгой, ненавистно тихой. Даже ворчащие собаки умолкли. И пусть рассвет близился, но тьма всё ещё держала в своих стальных холодных когтях лагерь и всё, что его окружало. Особенно то, что его окружало. Плотная стена леса, выраставшая из земли прямо за карьером, казалась непроглядной. И вместе с тем такой родной и близкой, что...
Он отвлёкся на голос. Поначалу подумал, что почудилось. Не могло здесь быть той, кому этот голос принадлежит. Затем, за секунду убедившись, что глаза его не обманывают, артиллерист медленно шагнул вперёд. Но и только. Ещё раз вгляделся в тонкую женскую фигуру, невесть как оказавшуюся по ту сторону забора. Светлые волосы едва колыхал лёгкий ветер, плотно сжатые губы побелели, глаза выдавали больше всего волнения. Немецкая девочка, встреченная Андреем в коридоре сразу после очередного допроса, а ранее пережившая с ним подрыв полустанка в нескольких сотнях километров отсюда, стояла совсем рядом. Волков вновь ощущал лёгкий запах чернил, сопровождавший стенографистку всюду, куда бы она не направилась.
Девочка опять заговорила. Тихий её голос казался чем-то совершенно неуместным, невыносимо ненужным здесь, в пределах огороженной стальным забором земли. Предупреждающие таблички желтели на фоне темноты, яркие лучи прожекторов казались спящими, уставившимися в одну точку. Но вскорости они придут в движение. Скоро пройдёт конвой. Скоро вновь раздастся знакомый собачий лай.
- Всё хорошо, - он хрипло усмехнулся, - Махорочки бы.
Вряд ли она его поняла, да и он не особенно хорошо понял вопроса. Но по глазам видел её беспокойство, а потому ответил именно так. И вдруг умолк, пристально вглядевшись в её глаза. Да, они не лгали, это не было какой-то уловкой, уж кому ли это не знать. Андрей вдруг осознал, что у них ещё есть шанс. Может быть, артиллерист себя обманывал, но сейчас он этого не осознавал.
- Ты... знаешь охрану? - его немецкий был ужасен. Когда-нибудь это изменится, но сейчас Волков говорил просто отвратительно. В пору рассмеяться, но было не до смеха.
Новый пристальный взгляд. Он пытался понять, дошёл ли до ней смысл, вложенный в эти три слова? Могла ли она понять, что он имел в виду?
"Что я делаю... Я убью всех нас..."
Но он уже спросил, продолжая ждать ответа и тайно надеяться, что он будет.
Андрей мог только предполагать, что сейчас движет этой девочкой, вновь решившейся нарушить целую кучу непреложных правил и явившейся к военнопленному под покровом ночи.
Их разделяла смерть. Но Волков точно не видел решётки.
- Как ты делаешь?
Интересно, он верно спросил? Как твои дела... Глупо. Как они ещё могут быть после того, что она совершила? Едва не погибла, защищая их с Кшиштофом. И всё-таки она ещё здесь. Значит, не всё потеряно. Для неё. Для них обоих.

Отредактировано Andrew Volkov (2017-02-20 19:24:29)

+1

29

- Хорошо… - повторила Лу, сама не зная, что хочет этим сказать.
Следовало бежать отсюда. Сделать вид, что её здесь не было. Но она продолжала стоять и смотреть на него. Как же это было глупо!
Он говорил с ней. Смысл слов доходил медленно, но она его понимала. И он её тоже.
- Знаю, - она кивнула и, вспомнив самодовольную рожу Хелфрида, скривилась от отвращения к себе.
Как она могла так опуститься только ради того, чтобы исполнить каприз? Чем она лучше шлюхи, зарабатывающей на жизнь своим телом? А если… если Волков узнает, кому она отдалась? Станет ли разговаривать с ней?
Впрочем, не важно. Низшая раса. Недочеловек. Какое ей должно быть дело до того, что он подумает? Да на кой он вообще ей сдался? Почему её так влечёт к нему? Только ли в подогревающем похотливые желания запрете дело?
- Не всех, - уточнила она. – Но кое-кого знаю.
Зачем? Зачем она что-то объясняет ему? И почему он спрашивает?
- А… что? – спросила хоть замявшись, но голос прозвучал смелее.
Его вопроса она не поняла.
- Что делаю? Почему я… здесь?
Она не знала, как отвечать. Она только хотела ещё раз взглянуть на него. И всё, больше ничего. Ясно же, что опасная игрушка недосягаема.
- Я… мимо шла, - зачем-то начала она оправдываться. – Не туда свернула. Заблудилась.
Враньё. Всякому же ясно, что враньё. Но другого объяснения Лу не могла дать.
Её могли в любой момент заметить, она понимала это, но всё равно стояла и смотрела на Волкова, всё ещё не понимая, на кой дьявол он ей так сдался, что ради него можно рисковать карьерой и спать с кем попало. Всего лишь каприз? Дорого же могут обойтись подобные капризы.
[AVA]http://sd.uploads.ru/6HeG4.png[/AVA]

+1

30

14 августа 1938 года, Ляховичи, Белоруссия.

Этот учебный год был выпускным и потому для десятиклассников особенно напряженным, и не столько из-за выпускных школьных экзаменов, сколько из-за радостно-волнительного выбора своего дальнейшего жизненного пути. Волновались все: и выпускники, и  учителя, и родители...  Волков не был исключением/ Радость переполняла сердце от мыслей  о будущем. Все будет хорошо!
Андрей запомнил этот день по минутам, он проходил перед глазами как фильм.
Стояло великолепное начало лета, выпускные экзамены позади, скоро  школьный бал, посвященный их выпуску 1938 года. Девчонки и ребята активно готовятся к школьному концерту, обсуждают программу вечера... Шутка ли - прощание со школой и начало новой жизни!
Но Плетнева Света уезжает сегодня ночным поездом. Как же так? Что? Все же должно было  быть по-другому  -   как Андрей запланировал. И вдруг, она уезжает, не дождавшись даже выпускного. Как же так?

***

На станции было пустынно. Ляховичи темнели неподалёку, помаргивая многочисленными жёлтыми глазами освещённых окон. Над рекой собирался туман. Небо очистилось от облаков, но на горизонте всё ещё кучковались небольшие тёмные пятна, грозившие в любой момент заполонить собою всё небо и разразиться летним грозовым дождём. Река шумела приглушённо, точно сквозь ватник.
Андрей расхлябанной походкой направлялся в сторону железнодорожной линии, то и дело оглядываясь по сторонам в поисках знакомой фигуры.
Последний пассажир покинул станцию ещё полчаса назад, следующий поезд прибудет только ночью. Было глупо приходить так рано, но Волков боялся пропустить её.
Странно, сегодняшний вечер казался особенно тихим, несмотря на шум реки.
Под навесом стояло несколько деревянных скамеек, выкрашенных в белый цвет и от того казавшихся почти светящимися. Андрей подскочил к одной из них и с размаху опустился на сидение, облокотившись спиной о поддерживавший навес стальной столб и вытянув ноги. За день металл прогрелся и ещё не успел остынуть.
Воздух, наполненный предгрозовой духотой, проползал в лёгкие неохотно. Андрей прокашлялся, мотнув головой. И тут увидел ту, которую ждал.
Лёгкая женская фигура в светло-голубом платье одиноко показалась у начала дороги. Светлана поднималась на холм, покидая Ляховичи. Она шла совсем одна, её не провожали ни родители, ни Волк - любимая собака. Странно.
В руках у девушки был небольшой коричневый чемодан, даже издалека казавшийся очень-очень старым. Аккуратная и собранная, она скорым шагом направлялась к станции. Андрей приподнялся было со скамьи, но тут же уселся на место, приняв самый беззаботный вид, на какой был способен.
Надвинув на глаза кепку, но так, что бы видеть, что творится вокруг, Волков откинул голову, прислонившись затылком к тёплому металлу. Сидеть стало до жути неудобно.
Светлана увидела одинокого пассажира, остановилась. А затем вновь продолжила свой путь. Обошла выставленные вперёд ноги и уселась на противоположный конец скамьи. Волков посидел немного в ожидании, но девушка к нему не обратилась. Тогда он сдвинул кепку и точно только сейчас увидев девушку, деланно-удивлённо воскликнул:
- Плетнева, ты что ли?
Она повернулась к нему и кивнула.
И правда, глупый вопрос.
- А куда собралась?  – вновь задал дурацкий  вопрос Андрей.
Девушка молчала. Она и раньше не часто заговаривала, а сейчас совсем замкнулась в себе. Андрей вздохнул и сел прилично, сдвинув кепку на затылок, а затем и вовсе скомкав её в кулаке.
- А я тут… отдыхаю просто, - зачем-то пояснил Волков, чувствуя, как фальшиво это прозвучало.
Андрей был не в силах больше притворяться дураком  и серьёзно спросил:
- Ты скоро вернёшься?
Вопрос повис в густом предгрозовом воздухе звенящей гирей. Светлана помолчала, на мгновение показалось, что она и вовсе не ответит.
- Нет, Андрей. Я поступила в Ленинградский мед. Буду учиться, что бы врачом стать, работать буду по специальности.  У меня в Ленинграде бабушка, тоже врач на пенсии, плоховато стала себя чувствовать, поэтому и еду так рано.
- Значит, сюда не вернешься? А мать как же? А ты? На что жить-то собираешься?  -  Андрей цеплялся за любой предлог, чтобы услышать то, что хотел. Хотя даже сейчас он не смог бы себе сказать, чего именно он ждал и зачем сюда пришёл. В душе внезапно образовалась гулкая пустота.
- Она здесь нужна. У мамы знаешь сколько работы! Даже на станцию проводить меня не смогла - операция сложная с утра. Дома простились... А жить на что? -  Света усмехнулась , - Так в любой больнице рабочие руки нужны - нянечкой подработаю, потом- стипендия, мы с бабушкой проживем, уж в Ленинграде-то не помрём с голоду!
Она умолкла на время и когда Волков решил, что разговор окончен, проговорила:
- Андрей, спасибо, что пришёл.
- Да ладно, я же просто… - он взъерошил волосы зажатой в кулаке кепкой.
- Спасибо, - повторила Плетнёва, - Вот возьми, на память.
Андрей взял протянутый ею крохотный темный  кусочек плотной бумаги с белым уголком.
- На комсомольский фотографировалась, одна лишняя осталась. 
С фотографии на Волкова вопросительно смотрела маленькая копия 14-ти летней Светы с тоненькими косичками.
Он вдруг засуетился:
- А я? Мне-то что? - невнятно и растерянно забормотал Волков, машинально шаря в карманах, - У меня и нет ничего...
- И не надо, я тебя и так никогда не забуду, всегда буду помнить.
- Слушай, а давай встретимся здесь после окончания, через  пять лет!
- Через шесть.
- Что?
- В медицинском шесть лет учатся...
- Ну, через шесть, какая разница! Здесь, на этом самом месте, через шесть лет, а?
- Давай, - Светлана мягко улыбнулась и на мгновение преобразилась в ту самую маленькую девочку, игравшую у дороги со щенком. И неожиданно перевела тему, - А зачем ты к Глебу Георгиевичу приходил? Расскажешь?
Андрей спустился на землю. Наполнившаяся неожиданным счастьем внутренняя пустота опять вернулась. Он попытался вести себя максимально естественно. не выдать того, что чувствовал. И, кажется, у него получилось.
- Да Савка, голова, придумал одну штуку. Вот мы с ребятами и…

***
Польша, Фронтсталаг 113, Щёцин, ноябрь 1941 года.

Сквозь решётку были видны очертания её бледного лица. Иглы колючей проволоки точно врезались Лауре в волосы. Совсем молодая, испуганная, но наполненная странной решимостью. Андрей глубоко вздохнул. Прежние раны уже не давали о себе знать, Зверь позаботился об этом. Как, вероятно, о том, что эта немецкая девочка сейчас находится здесь. Артиллерист серьёзно посмотрел ей прямо в глаза. Что он надеялся отыскать в них? Тень той, что исчезла так давно? Едва ли. Он не привык хвататься за отголоски теней прошлого, жил настоящим, старался, по крайней мере.
- Мы жить хотим, - сказал он по-русски и повторил то же самое на ломаном немецком.
- Хотим жить. Все мы.
Он помолчал и каким-то старым, точно чужим жестом взъерошил грязные волосы.
- Отметь того, что знаешь, - попросил он, - Что бы увидеть. Это важно.
Зачем он это делает? Даже если всё получится, она будет в опасности. Тогда… Тогда нужно будет её защитить. Но как? Смешно даже думать о таких вещах, сидя в этом бараке.
Но он думал, отчего-то. И всё ещё глядя на девушку мягко улыбнулся. Совершенно по-человечески, по-доброму. Точно старой хорошей знакомой, встреченной вечером на просёлочной дороге. Даже шум Ведьмы послышался. Наверное, это от голода.
Андрей отступил от линии ограды, гудевшей от жуткого напряжения. Чёрный расколотый молнией череп скалился с жёлтой таблички. Прожектор за спиной стенографистки всё ещё был недвижен. Патрульных слышно не было.
- Спасибо тебе, - тихо проговорил артиллерист, понятия не имея, за что конкретно благодарит её. За прошлое или за настоящее?
Затем шагнул в тень, скрываясь из виду. Сливаясь с угольно чёрными силуэтами бараков огороженной части лагеря.
Он вернулся обратно, в душный холод своих нар. Зашуршала солома. Где-то слева раздались приглушённые стоны, затем сдавленный кашель.
Андрей молча повернулся на бок и закрыл глаза, словно не замечая впивавшихся в бок деревянных брусьев. То ли из его матраца половину соломы вытрясли во время очередного обыска, то ли так неудачно лёг.
Утро грозило наступить в любую минуту. А сон всё не шёл. Артиллерист ругал себя за это, но поделать ничего не мог. Завтра случится неизбежное. Скорей бы. Скорей.

+1


Вы здесь » Supernatural: the new adventures » [Out of time] » Долгие вёрсты войны, 1939-1946 гг, Андрей Волков, Лаура Хартманн